НОВЫЙ САЙТ МХГ

ПУБЛИКАЦИИ

Статьи

Выступление Алексея Симонова перед слушателями Зимней школы по правам человека

Вы знаете, что такое экстремизм? Сегодня он формулируется так: несогласие с мнением начальства, высказанное в резкой форме. Это сегодня считается экстремизмом, за это можно получить не только иск, но и срок.

Я не представлял себе, что мне придется заниматься защитой журналистов от посягательств судебной системы. Началось это давно, в 1991 году. Фонд защиты гласности был создан для того, чтобы поддержать журналистов, решивших присоединиться к бойкоту, который кинематографисты, придумавшие этот фонд, объявили центральному телевидению. Вот такая неожиданная формула. Я к журналистике тогда не имел отношения, кроме того, что время от времени я пописывал в газеты и журналы. Был кинорежиссером, и на пленуме Союза кинематографистов было решено объявить бойкот, потому что нас категорически не устраивало, как телевидение отражало ситуацию в Вильнюсе и в Риге в 1991 году.

Ничего глупее, чем кинематографистам объявить бойкот центральному телевидению, нельзя было придумать. Это очень запомнилось. Потом еще 10 лет говорили: это когда эти идиоты объявили бойкот – ой, слушай, я помню. Вот этот момент запоминания был очень сильный. Так что в этом смысле не надо бояться, что тебя упрекнут в идиотизме. Ничего страшного, что упрекнут, но, возможно, запомнят. Так что не надо этого бояться.

Итак, объявили мы бойкот центральному телевидению, который заключался в том, что мы запретили показывать фильмы, на которые ни у кого из нас не было прав. Все права принадлежали государству, и мы снимали на государственных студиях, но заява-то была неслабая. И, во-вторых, то, что мы смогли сделать, – мы отказались показывать на телевидении свои физиомордии. Категорически не выходим в эфир, ни под каким видом. В результате, в тот же вечер, секретарь Союза кинематографистов Элем Климов вынужден был выйти в эфир, для того чтобы объяснить нашу позицию.

Время было смешное, мне тогда уже было много лет, такая вторая юность. Забавное было время. А потом, ну вы помните, танки в Вильнюсе, в Риге, бесстрашный журналист Невзоров, который поехал в Вильнюс, где он сочинил замечательный опус под названием «Наши», вот откуда идет это название. Так и назывался: о бесстрашных защитниках телецентра. Главным у которых был Млынник, которого теперь разыскивают за убийство литовских таможенников.

Мы написали целое письмо, оно было напечатано в «Аргументах и фактах». Вообще связь общества с прессой в начале 90-х была счастливым моментом. Мы были нужны, мы очень были интересны ей, потому что мы думали по-новому. И хотя она тоже ничего сделать не могла, но она могла воспроизводить то, что ей было интересно. Мы этим регулярно пользовались.

Заявление о бойкоте было напечатано в «АиФ». Там же была напечатана заметка, доказывающая, что фильм Невзорова к документалистике никакого отношения не имеет. Это чисто игровое, это не восстановление исторического события.

Так громко заявив о себе, мы обратились к журналистам. Потому что в это же время, как вы читали или слышали, а может быть кто-то даже и помнит, у журналистов, которые представляли наиболее интересную и радикальную информационную программу ТСН по 4-му каналу, возникли проблемы, и мы предложили журналистам ТСН к нам присоединиться. Да, мы объявили бойкот, а на следующий день подумали получше – и вдруг до нас дошло: хорошо, что пленум союза кинематографистов был два дня, а не один. На следующий день утром мы пришли и сказали друг другу – слушай, хорошо мы придумали, мы, как говорится, бойкот объявляем, но ни нам, ни нашим картинам ничего не грозит, нам же на ТВ копейки не платят. А если журналисты присоединятся к нашему бойкоту, то это будет значить, что они потеряют работу. По крайней мере, на тот период, пока вся эта заваруха длится. И вот тут-то и родилась идея создания Фонда защиты гласности.

Почему в воинственное и широковещательное время мы его не назвали как-нибудь «Фонд защиты всех и вся, за всех и все», «Фонд защиты свободного слова», этого не знаю. Могу сказать только одно: скромность украшает человека и даже иногда вправляет его мозги. От скромности мы сказали, кто его знает, что это такое, давай-ка мы будем защищать гласность, про которую все более-менее известно.

Объявили, что Фонд защиты гласности создали, и обратились к нашим коллегам. Я разговаривал тогда лично с Таней Митковой. Давайте, говорю, ребята – присоединяйтесь. Это еще было до деноминации, и поэтому деньги были у всех творческих союзов, у редакций были деньги. И мы в этот фонд за месяц собрали 300 тысяч рублей. И это притом, что два органа печати объявили, что вносят деньги, но на самом деле ничего не внесли. Главное было засветиться, объявить, что делают взнос, а потом деньги вносить не надо. Я так с Льва Гущина, с журнала «Огонек» не смог получить деньги, которые он так широковещательно обещал. Но, тем не менее, денег было много, и мы могли бы какое-то время журналистов поддерживать. Но они сказали – нет. Каждый из них в отдельности сказал примерно так: «Пока у меня есть возможность хотя бы молчанием поддерживать правду в эфире, я будут оставаться на своем рабочем месте».

Мы вздохнули, нам показалось это резонным. И мы стали думать: куда деньги нужно употребить. Только много-много времени спустя я стал вспоминать о том отказе, который услышал от журналистов непосредственно в дни рождения фонда. Фонд так никогда и не стал в среде журналистов своим. Он всегда был общественной организацией, их защищавшей.

У нас не было членства в фонде, его и сейчас нет, потому что я считаю, звучит смешно – дай я вступлю в защиту гласности. Это же не экскременты, в которые можно вступить. Что это за вступление в гласность, не понимаю. Т.е. фонд так и не стал своим для журналистов. А прибегали к его помощи многие. В этом вопросе к себе претензий нет, да и к журналистам претензий нет. Но своим, еще раз говорю, не стал. Не пошли они тогда на помощь фонда. А через месяц примерно, когда им было уже стыдно обратиться, ТСН закрыли и все они на полтора месяца остались без работы. Все было по Марксу, а они хотели по Ленину. Все было академично, а они хотели лукаво. Может, они хотели как-то по-другому. Во всяком случае, как получилось, так и получилось.

В это самое время в Риге были застрелены документалисты-кинооператоры Гвидо Звайгзне и Андрис Слапиньш. Они были из группы Юриса Подниекса, знаменитой группы литовской кинохроники, снявшей «Легко ли быть молодым» и многие другие замечательные документальные фильмы. В это время застрелили Ивана Фомина, редактора калужской газеты «Звезда». Пришел отморозок с обрезом и выстрелил ему в грудь.

Мы стали думать, чем должен заниматься фонд. Для начала он стал оказывать помощь семьям погибших журналистов.

В августе разразился путч. Мы уже к тому времени были, мы занимались тем, чем и должен заниматься фонд. Кто-то из ребят был на баррикадах, я лично писал листовки, моим артистическим заданием было написать листовки таким образом, чтобы использовать возможности Союза кинематографистов. Ну, например, под моим авторством вышла листовка, которую подписали все актеры, сыгравшие военачальников. Листовка к солдатам, подписанная генералом Жуковым – Ульяновым, генералом Лановым… и так далее. Это мы сделали.

Тут же в августе что-то для себя поняли и, что самое важное, публично реализовали. Как вы, может быть, знаете, сразу после августа был естественный откат и непосредственно с броневика Б. Н. Ельцин закрыл все коммунистические газеты. Они были запрещены вплоть до особого указания. Единственной организацией, которая против этого возразила, был Фонд защиты гласности. Вот когда мы начинали понимать, чем мы будем заниматься, что мы делаем и зачем мы на этом свете живем. Если таким образом можно закрыть коммунистические газеты, то антикоммунистические можно закрыть тем же способом, вопрос только в отработке технологии, а не в адресе. Запрещать нельзя. Самое смешное, что это возымело действие. И не только тогда. Та же история была в 93 году, когда снова были закрыты 5 газет Верховного совета. Опять мы с этим выступали. Это было всего два раза, когда мы защищали газеты коммунистической идеологии.

Но должен вам сказать, что потом десяток лет примерно ко мне на разные мои мероприятия приходили старики из коммунистических газет и говорили: «Мы пришли тебя поддержать, хотя мы совсем не разделяем твоих взглядов». Дорогого стоит. Как говорится, если есть чем гордиться, то этим. Когда человек приходит тебя поддержать не потому, что он думает, как ты, а потому, что он тебя уважает. Это серьезное дело. Он уважает твою позицию, он понимает, что позиция, которую ты занимаешь, не носит конъюнктурного характера.

К 93 году мы уже хорошо себя чувствовали. Мы поняли, что СМИ не хватает юристов. Не было такой специальности – юрист СМИ. А проблем, связанных с обеспечением СМИ, становится все больше и больше. В 91 году была деноминация, потом начался откат, денег не стало. Все стали бороться за выживание. Бывшие учредители стали бедны или переводили деньги за границу. Им было не нужно пропагандировать этот оттенок своей деятельности в СМИ, они перестали им платить. Самое безумное началось, когда варево из собственности, идеологии и невероятной активности варилось в таком громокипящем котле, и было не очень понятно, что из этого всего вытанцуется. Для того чтобы это как-то разрулить, для того чтобы как-то представить, как работает хотя бы уже имеющийся закон о СМИ, нужно было иметь юристов. Первое, что мы сделали – мы завели юридическую школу. Еще на те деньги, которые у нас сохранялись, их было не так много. Мы завели школу, и через год выпустили первых четырех юристов. Это очень высокая отдача: трое из них продолжают работать в СМИ или хотя бы в этой среде и занимают там очень высокие позиции. Двое из них были членами судебной палаты по информационным спорам, в 99 году – членами информационного суда. Это были наши выпускники.

Эту технологию мы освоили, и в дальнейшем передали ее в институт права СМИ при МГУ, где в течение десяти лет шла школа, это была годичная школа, совместная для юристов и журналистов. Тем не менее, это была школа права, и журналисты в ней учились так же праву, как и юристы, именно праву СМИ. Через эту школу мы прикоснулись к законам, и стал ясен огромный спектр нашей деятельности – работа с законами и работа с законоприменителями.

Это, как вы понимаете, не одни и те же проблемы, они весьма отличаются друг от друга. Работать с законами – это значит найти в законах ту каверну, которая в них заложена, и постараться, пока этот закон не принят, эту каверну устранить или заполнить. А законоприменение – тут вариантов миллион, потому что до 93 года мы мониторингом не занимались, потому что не знали, что это такое. Нам это не приходило в голову, мы работали по отдельным кейсам. Совершенно не представляли себе необходимость и нужность систематизации этих кейсов. И тут нам пришла на помощь родная действительность, когда в октябре 93 года эта действительность побила морды огромному количество журналистов, убила 7 человек, ранила 8, когда было это противостояние Ельцина и Верховного совета. И это как-то стало скапливаться, и мы вдруг увидели, что при сложении всего этого вместе и анализе и осмыслении полученных фактов, мы получаем убойный материал. На пресс-конференции тогдашнего министра внутренних дел господина Ерина, который рассказывал, как они хорошо отражали атаки профашистов и неофашистов, мы выкатили ему 74 случая нарушения прав журналистов, из которых 90% были совершены людьми, ему подчиненными. Шок. Извините, с министром так не разговаривают, да еще на пресс-конференции, да еще в виде бумаги, да еще на этой бумаге все написано, да еще написано – кем это проверено. Короче говоря, вдруг тогда мы поняли, что сведение фактов и попытка их анализировать – это святое дело. Вот тогда с 94 года мы занялись мониторингом.

Сейчас у нас поставленный процесс. Мы фиксируем до 1500 конфликтов в год. Но самое главное, что на сегодняшний день мы выработали полный набор типов нарушений, они систематизируются, они распределяются по определенным группам: убийство, нападение, закрытие редакций, нападение на редакции, конфискация, задержание ФСБ и милицией и т.д. В общем, около 30 граф, по которым эти полторы тысячи кейсов распределяются. И это дает реальную возможность увидеть, что на самом деле происходит в стране, и, что самое интересное, говорить о каких-то тенденциях. Например, по итогам 2007 года невероятно выросло число задержаний и избиений милицией и ФСБ. Ясно, в связи с чем – с маршами несогласных, на которых не только несогласных мочили, но и мочили всю окружающую прессу по полной программе, и норма выросла примерно в два с половиной раза.

На самом деле бюрократия любит цифры. С этой точки зрения, когда мы публикуем итоговые цифры по году, то это звучит убедительно, это повод для всплеска внимания в СМИ. Когда «Репортеры без границ» публикуют свой рейтинг, где размещают Россию на 144 месте, Общественная палата начинает дико возмущаться – неужели все так плохо. Вот этим мы стали заниматься и сейчас этим занимаемся.

Как мы работаем технологически. Было время – нас было побольше, было время – нас было поменьше. Сейчас нас 9 человек, плюс один переводчик. Каждый день у нас идет лента, каждую неделю мы выдаем дайджест – это такая квинтэссенция всего, что произошло за неделю. Каждый понедельник мы выдаем дайджест, каждую среду мы выдаем дайджест на английском языке. У нас примерно 1600 клиентов. И это один из основных аспектов того, что делает фонд.

Второй аспект, который сейчас несколько ослаблен – фонд постоянно подводил итог тому, что делал. Он ничего не оставлял бесхозным. В частности, мы вместе с Александром Верховским и их центром, еще до того как появился Центр «СОВА», занимались «языком вражды».

Мы занимались проблемой этики. Мы не только провели 4 исследования и два семинара больших, но и издали две книжки. Одна книга называлась «Становление духа корпорации» и была посвящена становлению духа корпорации в центральной и провинциальной прессе. Вторая книжка по сути дела альманах всех этических кодексов, которые существуют в мире, или большей части кодексов. Есть английские, американские, аргентинские и какие угодно. Есть десяток русских, о которых в страшном сне не вспомнит ни один журналист, но, тем не менее, они были написаны и даже приняты и поэтому они существуют и поэтому они там есть. Это такая антология кодексов.

Мы 10 лет назад провели такое любопытное исследование, которое назвалось «Судебная власть и пресса: проблемы взаимодействия». Это было очень большое и дорогое исследование. Мы исследовали, как относится судебная власть к прессе, как пресса относится к судебной власти, как судьи относятся к журналистам, как журналисты относятся к судьям, и как публика относится и к тем и другим, и как это сказывается на том, что одни о других пишут. Весь комплекс этот был включен. И надо вам сказать, что никто не сделал ничего сколько-нибудь близкого к этому по убедительности аргументов. Верховный суд, благо там не сильно меняется состав, меня, например, помнит и, что совсем смешно, отчасти даже любит за наличие этого документа. Он у них до сих пор периодически на столе. Год назад господин Лебедев и его Верховный суд инициировал закон об открытости судебной власти. Проект этого закона пылится в Государственной Думе. То, что он пылится – это не моя инициатива. А то, что он туда попал – это и мое плечо. Я имею в виду – плечо мое и моего фонда, я его в этом смысле не отличаю.

Наверное, обо всех аспектах работы фонда я не сумею рассказать, поэтому расскажу о том, что с моей точки зрения для вас важно. Проблема – правозащита и лидерство. Дело заключается в том, что есть, скажем, в правозащите работа накопительская и техническая. Она, будучи правильно организована, может существовать изо дня в день, если правильно поставлены задачи, или, грубо говоря, нарисованы графы, в которые достоверно и искренне заносятся собранные факты. Но за этими графами у тебя стоят люди, не только факты. Тут возникает совсем другая проблема.

Во-первых, люди верят не каждому. Во-вторых, чтобы завоевать доверие людей, надо какой-то авторитет завоевать. Как его можно завоевать? Откуда он берется? На самом деле это проблема всего общества. Если вы обратили внимание, на сегодняшний день в нашем обществе серьезных авторитетов очень немного, крайне немного.

Посмотрите, что происходит. Почему не работает в журналистике этический кодекс? Потому что нет достаточного количества людей, которым можно было бы доверить суждение: этично это или не этично в соответствии с кодексом. Таких людей не хватает в профессии. Так или иначе, у всех рыло в пуху. А те немногие, у которых этот авторитет есть, и они этого достойны, тем и отличаются, что не желают судить других. И это достаточно серьезное свидетельство нравственности самого журналиста, который, по крайней мере, будучи нравственным сам, не считает себя вправе судить других. Здесь у нас стоит ловушка. «Я такой молодец и такой этичный, что готов вам всем сказать, что этично, а что нет». Ой, и сразу возникает вопрос: вот ты сказал – я поверил, ты повторил – я насторожился, ты сказал в третий раз – и я понял, что ты врешь. Есть такая знаменитая восточная поговорка. И никуда от этого не денешься.

Т.е на самом деле лидер – это нечто другое. Я не берусь судить о том, какими лидерскими качествами должен обладать лидер правозащитной организации. Я могу на собственном примере, пускай это выглядит нескромно, объяснить, откуда это взялось, с моей точки зрения. Я практически знаю всю Москву. Почему? Потому что я сначала был востоковедом и занимался литературой, и вся литературная Москва 60-х и 70-х годов, включая ведущих поэтов, была мне знакома. Достаточно сказать, что полтора месяца назад меня выбрали вице-президентом Русского Пен-центра. Понятна степень моей инкорпорированности. Я 20 лет занимался кинематографом, я был секретарем Союза кинематографистов, и пахал, пахал по этой части – второй круг – очень большой. И третий круг правозащитников. У меня есть возможность, в случае нужды, черпать из разных мест. Т.е. за мной стоит очень разнообразно прожитая биография. Есть еще одна, с которой я начинал, но от той биографии много не осталось. Но там тоже была интересная биография. Я был лаборантом геофизической партии. И с этого начиналась моя трудовая деятельность.

Поэтому нужен разнообразный жизненный опыт. Или нужны какие-то события, которые в твоей жизни подтверждают, дают тебе возможность публично подтвердить, что ты верен своим идеалам, что это не декларация. Это безусловно и безумно важно.

Поэтому не случайно я говорю, что самыми важными заявлениями Фонда защиты гласности, а он за 17 лет своего существования сделал их больше 100, все-таки самими главными были те два, о которых я вам сказал. Они свидетельствовали о наличии позиции, а не о декларировании оной. Особенно первая, когда это никому не пришло в голову. Вторую было делать полегче, потому что были уже люди, по-другому относящиеся к этому.

На мой взгляд, проблема лидерства для вас – это либо проблема решительного поступка, либо проблема большого опыта. И то и другое, естественно, вам доступно, но на дороге не валяется, и поэтому попадется оно вам на дороге или не попадется – никогда наверняка не знаешь. Понимаете, какая штука, репутация возникает не из самих поступков, а скорее из соответствия поступка и декларации, которую человек в той или иной степени заявляет.

С другой стороны, а где заявлять эти декларации? Сегодня СМИ интересуются вами крайне мало. Есть в России один и очень небольшой островок, который можно именовать островом свободного слова, я не говорю – свободы слова. На этом острове разместилось 4-5 редакций московских, включая «Эхо Москвы», «Новую газету», «Новые Известия», «Нью таймс» и дальше уже начинаешь заплетаться. В какой-то части позиция «Коммерсанта», в известной степени нейтральные, но не с чужого голоса поющие «Ведомости» – и, наверное, все.

Голос из зала: «Радио Свобода».

Алексей Симонов: «Радио Свобода» все-таки не российское СМИ. Я работаю на «Свободе» время от времени, поэтому не то чтобы оно мне неприятно или недоступно, но все-таки я говорю о российских СМИ. На которые, в нашем представлении, американский Госдеп не тратит средства. Хотя проблема выживания стоит для большинства из них. Не так легко им это все дается. Остров-то маленький, и провинциальных газет на острове тоже кот наплакал. Была очень серьезная надежда у нас на холдинги, которые в провинции возникали. В Алтае – «Алта-пресс», «Челябинский рабочий» в Челябинске. Когда газета укреплялась за счет множественности направлений, и у нее был обеспеченный тыл.

Видимо, свобода слова произрастает не только из экономической состоятельности. Хотя без нее представить свободу слова довольно трудно. Сегодня значительное количество журналистов рассуждают так.

Мы выпустили недавно ежегодный доклад, и он обычно вызывает желание цитировать и немножко поразмышлять. И вдруг на него обрушились журналисты Республики Коми. Заявив, что Коми Республика никогда не занимала такого плохого места, как в рейтинге Фонда защиты гласности. Мы не публиковали рейтинг, мы про рейтинг вообще ни слова не говорим. Мы думаем, что это они переполошились? Смотрю, а кто эти журналисты Коми: вице-премьер, руководительница департамента печати и два руководителя или владельца СМИ. Один из них буквально написал следующее: что вы хотите, журналисты совершенно свободны; потому что те журналисты, чьи СМИ принадлежат бизнесу, они зависят от бизнеса, а те, чьи принадлежат государству, – зависят от государства; и они совершенно свободно могут переходить от одного к другому, завися от новых проблем».

Это на сегодняшний день точка зрения примерно 80% имеющихся журналистов и почти 100% работающих на телевидении. Задавайте вопросы.

Участник: А на телевидении есть свободные СМИ?

Алексей Симонов: На телевидении осталась практически лишь одна программа – это программа Марианны Максимовской на РЕН-ТВ. У меня такое ощущение, что она существует специально для того, чтобы, когда заходят в зоопарк, показать, а вот в этой клетке у нас даже лев есть. Вот он в той клетке сидит. Это главная причина, по которой «Неделя с Марианной Максимовской» сохранена. Надо сказать, что в информационной политике, как ни странно, РЕН-ТВ ведет себя более пристойно, чем остальные каналы, может быть, это связано с тем, что у него нет такого 100% распространения и поэтому им реже звонят и реже бьют по загривку. Потому что сейчас в так называемой президентской избирательной кампании это единственный канал, на котором не превалировали Путин и Медведев.

Участник: У меня вопрос про лидерство, про мотивацию, как заинтересовать людей, которые в общем-то не заинтересованы выступать против власти, они понимают, что было бы лучше…

Алексей Симонов: Надо находить промежуточные сферы, которые интересны и вам и им, и в которых можно что-то делать, и это их может мотивировать. Ни вы не войдете на сто процентов в их мотивацию, ни они стопроцентно не войдут в вашу мотивацию. Условно говоря, есть приличное СМИ, вам хотелось бы с ними работать, а у них есть свои ограничения, свои политические ограничения. Но если вы с ними займетесь пробиванием, скажем, благотворительности, то дальше у вас будет возможность с ними, уже дружа, как-то и в политической линии сотрудничать тоже. Т.е. надо искать промежуточные направления, которые позволяют найти нечто среднее между нашим интересом и их интересом. Я 17 лет занимаюсь защитой прав СМИ, я не могу собрать на пресс-конференцию больше 5 человек.

Участник: А в виду заявления Медведева, что свобода – это лучше чем несвобода, вы не соберете больше 5 человек?

Алексей Симонов: Если приглашу Медведева, то соберу больше. Если он согласится это повторить у меня на пресс-конференции, то больше соберу. И не только потому что он кандидат, а исключительно из вящей российской любви к начальству, она проявляется сейчас просто невероятно.

Участник: Надо бороться за права человека?

Алексей Симонов: Скажите, пожалуйста, кто-нибудь борется за свободу слова?

Участник: У нас есть журналист Мостовой из передачи «Зеркало недели». Мы ему задали вопрос: есть ли в Украине свобода слова. Он сказал, что в Украине свободы больше, чем слова. У нас не хотят расследовать, у нас не хотят копить информацию. У нас журналистам нравится перепечатывать информацию из Интернета. У многих людей нет мотивации находить истину.

Алексей Симонов: Вы знаете, я это могу себе представить. На самом деле свободы слова нет нигде. Поясню, чтобы все представили себе мою точку зрения, чтобы было понятно. Свобода слова – это линия горизонта. Символом нашего фонда является черепаха. Мы говорим: гласность – это черепаха, ползущая к свободе слова. Ровно к той самой линии горизонта. Нигде нет 100% свободы слова. Ни в Америке, которая уже по критериям европейцев занимает позицию в третьем десятке по свободе слова, а то и в четвертом, ни в Скандинавии, где считается полная свобода слова, ни в Прибалтике, где она международными наблюдателями фиксируется как высококачественная. Свободы слова в стопроцентном понимании нет. Потому что свобода слова – это абсолютная гласность, т.е. возможность и желание все сказать, и абсолютная услышанность – это возможность и желание все услышать.

Участник: А люди не хотят все слышать.
Алексей Симонов: Вот, и поэтому свобода слова – вещь недостижимая. Но такая вещь, как гласность, достигается за счет журналистских усилий. У вас в Украине есть ленивые и не любопытные ребята. Это чистая правда, я это познал на самом себе, периодически с ними общаясь и какое-то время с ними работая.

Участник: У нас в Дагестане (маленькая модель России) 10 газет проправительственные и 2 газеты неправительственные. Когда из большинства газет льется информация одна, а из других льется противоположная, люди в своей массе ее не воспринимают: а это купленная, а это американская. В России точно так же им в уши заливают Первый канал, НТВ, все эти каналы и все эти газеты заливают одну информацию, а с «Эха Москвы» идет другая информация. Они не способны ее переваривать. Она настолько шокирующая, что они ее отвергают. Проблема в людях, а не в свободе слова.

Алексей Симонов: Свобода слова может существовать только на уровне людей. Она как вторая сигнальная система. Без людей свободы слова не существует. Она никому не нужна. Слова нет без людей. Вся проблема заключается в том, что и те и другие высказывают крайние, не совпадающие друг с другом и не проникающие друг в друга точки зрения. Это большая беда, это значит, что ни те, ни другие несвободны по существу, я имею в виду СМИ. Даже те, кто талдычит все против, а эти талдычат все за. На самом деле СМИ не должны быть за кого-то. Они должны быть только за истину, или за читателя. А все остальные «за» – это от лукавого.

Это та же самая ангажированность, и началась она, на самом деле, уже не первый год. Довольно давно началась. А в России она, если хотите, была всегда. Когда вскипел этот котел, на крышке которого мы построили свой фонд, возникла проблема: в журналистику пришли сотни непрофессионалов, которым было что сказать. Потому что они давно мучались собственным молчанием. Но они себе не представляли, как это делать профессионально, и тем более не думали о том, что из того, что они скажут, будет этичным, а что будет оскорбительным для того, кто это будет читать. И СМИ впали, простите, в бешенство правды-матки, которая у нас возникла в конце 80-х – в начале 90-х годов и до сих пор не откипела. Противостояние, которое есть сегодня в государственной прессе, оно не в сегодняшней прессе началось. Вдумайтесь только, кто стал учить демократии совершенно растерявшееся российское население? Те, кто только что были приводными ремнями партийного аппарата.

Участник: У нас то же самое в Украине.

Алексей Симонов: О чем вы говорите. Пришли эти же, совершенно не оснащенные ни профессиональными проблемами, ни возможностями. Они, может быть, лихо писали, но они писали лишь то, что хотела их душа, они совершено не думали о читателе, они вообще его не имели в виду. Они считали, что главное – это крикнуть, а все остальное будет, а ведь главное – быть услышанным. А давно ли это было все. Мы ведь говорим про 90-е годы. А сейчас у нас 2008 год, поэтому ничего трагического в этом нет. Это с точки зрения профессии утрясется. А если утрясается с точки зрения политики, то утрясется и с точки зрения профессии.

Участник: Есть мнение, что журналист не должен привносить ничего личного в то, что он пишет, а как тогда писать?

Алексей Симонов: А кто это вам сказал?

Участник: Это сказал журналист из ВВС, а как тогда писать?

Алексей Симонов: Пусть он не обманывает маленьких. Объясняю стандарт западного журналиста. Просит об интервью, приходит с вопросами, причем такой желтый блокнот с синими полосками. Шесть или пять страниц вопросов. И он тебя мочалит 2,5 часа. А если еще к несчастью знаешь английский язык, так еще приходится давать ответы по-английски, и постепенно начинаешь замечать, что вопросы повторяют друг друга, как бы перепроверяя твое отношение к теме, очень грамотно, профессионально построенная штука. Потом начинаешь читать написанную им статью и в первое время, если это для тебя внове, разражаешься чудовищным матом. Там из того, что он 2,5 часа пил из тебя кровь, осталось полторы фразы. Потом ты начинаешь думать, когда личная обида прошла, и ты вдруг обнаруживаешь, что такие же полторы фразы есть еще из 12 человек, связанных с этой темой. И ты вдруг представляешь себе, что он прошел с этими вопросами 12 человек, каждого из них по 2,5 часа допрашивал для того, чтобы составить эту сравнительно небольшую заметку. Как он ее составляет, что он ставит первым, а что ставит вторым, что для него существенно, а что нет. Он никуда не денется, это невозможно, это личный процесс. Это другой разговор, что личное должно быть спрятано, оно не должно быть выпячено. Кто б с этим спорил. Чем профессиональнее журналист, тем лучше он умеет прятать пятую точку. Полное ощущение, что их у него четыре.

17 февраля 2008 года

Назад к странице Статьи

К разделу "Публикации"

Наша кнопка    Rambler's Top100 Яндекс цитирования