НОВЫЙ САЙТ МХГ

ПУБЛИКАЦИИ

Статьи

Сергей Ковалев. Служивое право

Новое время, №№ 10–11, 12–19 марта 2006 года

В России завершается строительство максимально централизованной, не ограниченной законом и практически несменяемой власти

Политически мотивированные судебные преследования – не единственный способ подавления властью гражданской активности. Увы, широко практикуются и многочисленные внесудебные методы политической дискриминации граждан России. Самый массовый – административный ресурс и фальсификации на выборах. Но наличие политических заключенных в стране с полной несомненностью свидетельствует о внутриполитической катастрофе. Ясно, что проблемы подобного рода не возникают случайно или в результате неизбежных недостатков судебной системы. Такие проблемы возникают только в странах тоталитарных или становящихся тоталитарными, и это явный индикатор далеко зашедшего антидемократического развития государства.

В Кремль из КГБ

Россия переживает весьма острый период своего развития. Высшими политическими приоритетами нынешний режим провозгласил порядок и стабильность. Поначалу такую упорядоченную стабильность именовали «управляемой демократией», теперь – «демократией суверенной». Эти нехитрые риторические обороты значат примерно то же, что в советскую эпоху значили слова «социалистическая демократия» или «нерушимый союз партии и народа». Почти сто лет мы говорим о себе «демократия», хотя идеология власти в стране веками сводилась к двум пунктам – всевластию и несменяемости правящей группировки. Постепенно модернизируясь и совершенствуясь особенно в последнее время, эта идеология господствует и сейчас. И добивается на наших глазах впечатляющих практических успехов. Руководящая верхушка переехала в Кремль из КГБ вместе со своими готовыми «конторскими» представлениями о государственности, готовой политической стратегией, своими политическими целями (догадайтесь, сколь близки они к демократии) и своими же, весьма специфическими, методами. Теперь они беспрепятственно завершают строительство – во-первых, максимально централизованной власти, не ограниченной никаким законом; во-вторых, системы преемственности власти, создающей ее фактическую несменяемость. Первое обеспечивается испытанными советскими инструментами – непрерывная властная вертикаль; главенство так называемого государственного, «державного» общенационального интереса, неведомого гражданам; и, разумеется, жестко собранные в едином кулаке все три якобы независимые власти плюс четвертая – СМИ. Кстати, и кажущуюся смену власти удобно оборудовать по-прежнему, как при советских безальтернативных выборах; ведь и тогда фактически вовсю работали нынешние механизмы – административный ресурс и фальсификация. Этого достаточно. При передаче власти из рук в руки, конечно, вполне возможны соперничество и столкновения, разрешаемые комбинацией и интригой, но только не открытой и прозрачной политической конкуренцией перед избирателем. Увы, имитировать демократические процедуры оказалось несложно.

Ныне бездействующая конституция

Что ж, посмотрим, что мы имеем, как говорится, на сегодняшний день.

То, что принято называть «ныне действующей конституцией», точнее было бы именовать «ныне бездействующей». Не выполнен ни один из базовых конституционных принципов. Провозглашенное разделение властей – бесстыдный миф. Обе палаты парламента заполонили назначенцы. Может быть, они и проходили строгий отбор. Но их отбирали не оппоненты в честном споре. Их отбирало начальство. И потому парламент – рупор президента и образец сервильности.

Судебная власть самостоятельной так и не стала. Марксистская догматика одержала верх над конституцией: право по-прежнему инструмент исполнительной власти, а вовсе не ее граница.

Точно так же, как бывший СССР, Россия отнюдь не является федерацией – вопреки названию это унитарное государство. Автономия субъектов федерации – фикция, если губернатор субъекта фактически назначается президентом федерации.

Но тогда конституция превращается в пиаровский текст, имитирующий демократию для покладистых западных партнеров, готовых удовлетвориться имитацией. Тогда страна не имеет Основного закона и руководствуется вместо него текущими соображениями власти. А власть – уже не управляющий, получивший временные полномочия от народа (который есть единственный хозяин страны и конституционный источник власти). Власть просто вытеснила хозяина, она не подотчетна народу, она опять воплощает совсем другую, византийскую, державную модель. В которой государство – не обслуживающий аппарат, а, напротив, сверхценная мистическая сущность, обслуживаемая всем народом и каждым гражданином. И тогда власть абсолютна в своих начальственных возможностях и абсолютна в своей безответственности.

Вот пример. Башкирский город Благовещенск. Милиция провела короткую карательную операцию – избила несколько сот жителей. Сейчас перед судом восемь изуверов. А что же министр внутренних дел Нургалиев? Он благоденствует и получает очередные награды. Президент как ни в чем не бывало вояжирует по миру. Какой еще президент был бы так благосклонен к своему министру и так неблагосклонен к своему народу? Саддам Хусейн? Милошевич? А сколько сот таких примеров представила нам за прошедшие годы Чечня?

Чечня же демонстрирует в чистом виде крайний случай имитации демократической процедуры. Мало того что во всех недавних чеченских голосованиях начиная с референдума марта 2003-го очевидны прямые фальсификации, так ведь и сами голосования в целом нелегитимны. Законодательство запрещает выборы и иные голосования в условиях чрезвычайного положения, ибо в этих условиях невозможно обеспечить свободу волеизъявления. Хотя чрезвычайное положение противозаконно никогда не вводилось в Чечне, фактически там действует один из самых строгих возможных вариантов режима ЧП. Какое уж тут волеизъявление при блокпостах на дорогах, постоянных зачистках, да к тому еще нередких исчезновениях людей, появлении их невесть откуда взявшихся трупов и прочих прелестях тамошнего «налаживающегося быта». В общем, Чечня в голом виде показывает нам то, что по всей стране совершается под сурдинку – несменяемость «демократически сменяемой» власти.

Превращая власть в самовластие, наши лидеры без остатка уничтожают своего смертельного врага – сам принцип Права – Права вне политики и над политикой, вне государственной власти и над нею (замечу, кстати, что никакого механизма, способного подчинить власть закону, в стране никогда отродясь и не было). Но это, однако, тем чаще понуждает их использовать наше суррогатное законодательство и еще более суррогатное правосудие – служивое право.

Суррогатное законодательство и суррогатное правосудие

Тактика нашей, с позволения сказать, элиты, укрепляющей нашу модель, с позволения сказать, государственности, сводится в основном к этакой публичной педагогике, весьма, впрочем, небезобидной для тех, кто назначен на роль наглядных пособий. А вот учителями, ну в крайнем случае ассистентами учителей, на эти уроки, как правило, нанимают судей. Сам факт участия суда в этом своеобразном политическом просвещении имеет огромное значение. Внутриполитическое – понятно, какой почтительный ужас испытывают к суду в стране 12-ти пунктов 58-й статьи, троек и ГУЛАГа. И международное – судебный макияж, впрочем, проще и точнее по-лагерному, «марафет», очень прилично выглядит в законопослушных странах.

От судейских требуется немногое, давно привычное и родное – прежде всего твердо знать, что идешь в процесс не какие-то там прения сторон оценивать, а защищать интересы государства; значит, иметь политическое чутье, понимать предмет и задачу урока; следовательно, понимать и птичий язык – по-русски-то тебе никто эту задачу объяснять не станет; словом, нужно твердо владеть основами «права Андрея Януарьевича Вышинского» – как он, фальсифицировать юридическую логику. Это очень страшно видеть потому, что начиналась ведь судебная реформа. Она вмещала и высокие идеи Права, и идеал беспристрастного, независимого суда, и вполне трезвый расчет. Она уже немало дала и обещала много больше. Между прочим, и каждому судье лично в том числе. И что ж, назад к Вышинскому? Судейский корпус так легко расстался с завоеванной уже было высотой? Увы, ответ безобразно прост. Все 70 с лишним советских лет не было у нас никакого судейского корпуса, ибо не было ни одного судьи. Все они были государственные чиновники невысокого ранга, беспрекословно послушные начальству. Так их учили профессора и жизнь. Представление о беспристрастном независимом арбитре, для которого государство лишь равноправная сторона в процессе и не более того, было бы в этой среде смертельно опасным кощунством. Немногочисленные интеллектуалы помалкивали о существовании «где-то там» подобного статуса. Подавляющее большинство искренне ощущало себя слугами государевыми, исполняющими – что поделаешь – необходимую грязную работу. Короткий сон девяностых, когда повеяло чем-то иным, не успели и осознать. И назад, в СССР. Не надо спрашивать о совести, которая толкнула бы судью на протест. Он перед своей совестью не один. Он перед этой бедной, беспомощной совестью выступает в составе целой судейской корпорации. Большевики правы: непобедимая сила – здоровый коллектив. Не хочешь служить как все? Совесть тебе подавай? Ну и пошел вон, вот как небезызвестный Сергей Пашин.

Я позволю себе только напомнить несколько публичных уроков, о которых сказал выше, – самых результативных, общественно важных с моей точки зрения. Или самых выразительных.

Прессу надлежало задушить

Если власть стремится к подлинному господству, нет ничего важнее, нежели полностью подчинить себе СМИ в стране. (Хорошо бы и за ее пределами, но уж это слишком. Там придется довольствоваться немногими отдельными изданиями, на худой конец – отдельными журналистами.) Непременное условие существования открытого гражданского общества – свобода слова и прочно усвоенное уважение к чужому мнению. Точно так же контроль над СМИ – необходимое условие тоталитаризма. Неожиданное открытие хрущевского периода обнаружило – никакая, даже тоталитарная, власть не может существовать без минимальной поддержки в обществе, без некоторого запаса хотя бы псевдолегитимности. Именно разоблачения на XX съезде КПСС зародили в советском обществе мысль о том, что действия власти могут быть подвергнуты оценке. Это было не вполне осознанное, но массовое восприятие. Вдруг обрушился некий абсолютный запрет, о котором не надлежало даже рассуждать. И мир не рухнул. Этот переворот в массовом сознании на самом деле создал условия для того, чтобы инакомыслие стало общественным явлением – не важно, порицаемым или одобряемым, интересующим кого-то или отвергаемым, важно, что оно приобрело возможность существования вне отдельной головы или небольшой группы людей. Конечно, самиздат благодаря этим трансформациям был востребован лишь частью общества, но наиболее активной и, как неожиданно оказалось позднее, приобретшей в то время заметное влияние в мировом общественном мнении. Что из всего этого вышло, мы отлично понимаем. А ведь этот наш исторический прорыв был обусловлен не в последнюю очередь давлением СМИ – международных, а потом отечественных. Вот наша власть и ищет источник той самой псевдолегитимности в манипулировании СМИ.

Публичную порку и весь процесс подчинения естественно было начинать с телевидения, это дорога к массам. Нет возможности, да и надобности вновь описывать здесь разгром НТВ и ТВС. Здесь важны не детали, а общий рисунок операции. Она была жестокой, циничной, беспощадной. Власть проявила бульдожью хватку. Если бы бурные протесты не истощались вдвое, втрое дольше, чем это было в действительности, она все равно не разжала бы челюстей. Эту добычу надлежало задушить. Публично проиграть эту драку означало для власти проиграть страну. О если бы ее оппоненты готовы были играть ва-банк! Но случилось то, что случилось. Урок оказался предельно результативным. В стране возродилась цензура – более совершенная, эффективная, нежели в СССР, и на этот раз гибкая и дифференцированная. Еще бы – цензуру восстановили, а государственного органа цензуры, какого-нибудь Главлита, нет как нет. Вместо него все тем же публичным уроком воскрешен в каждом журналисте личный внутренний цензор, а этот парень и умней, и тактичней Главлита. Но всего важней другие две его особенности: его существование невозможно документально доказать; но и обмануть его в отличие от Главлита тоже невозможно. Главлитовский цензор ни в жизнь не осмелится сказать, что шварцевский Дракон не Гитлер или не только Гитлер. А этот, внутренний, он ведь точно знает, с кого ты своего Дракона пишешь.

Подлый и точный план этого урока опирается на трусость и слабость человека. Понятно, что благовидность погрома обеспечивал суд. Очевидно, однако, что судьи точно знали и политические цели процесса, и какого решения от них ждут, и что за этим воспоследует.

Урок бизнес-сообществу

Следующий урок должно было преподнести бизнесу. Предмет и наглядные пособия этого урока были выбраны как нельзя более удачно. В «деле ЮКОСа» цели власти, ее страхи, ее приемы оказались просты и цинично обнажены. Руководителей ЮКОСа – М. Б. Ходорковского и П. Л. Лебедева – обвинили в мошенничестве и в неуплате налогов, как личных, так и причитающихся государству с компании.

Поддержка обвинения в обществе была практически стопроцентно гарантирована расхожей истиной о том, что «от трудов праведных не наживешь палат каменных». Ну и, в самом деле, вряд ли сотни стремительно выросших баснословных отечественных состояний есть свидетельство русского финансового гения!

Дело обстояло гораздо проще, гения не требовалось. Государственная власть продавала крупную собственность по ею самой установленным ценам и по правилам торга, которые опять-таки устанавливала сама же. Между прочим, по официальным советским (и постсоветским!) утверждениям, продавала она не свою собственность, а собственность общенародную, которую именовали для сугубой неясности чаще «достоянием», от чего дело, однако, не меняется. Государство выступало в качестве распорядителя и управляющего народной собственности, имея эту собственность «в ответственном распоряжении». Вот этот самый нерадивый распорядитель преступно разбазарил чужую собственность за бросовые цены и одного из приобретателей взял да и посадил на скамью подсудимых, взваливши на него свою собственную вину. Почему именно этого и почему именно его одного?

Да потому, что этот крупный собственник пожелал воспользоваться своим конституционным правом задавать власти неудобные для нее вопросы и заявить о неудобных для нее политических намерениях. Он, видите ли, занимает независимую политическую позицию! Декларировав открытость компании ЮКОС, полную прозрачность ее дел и отчетности, Ходорковский недвусмысленно потребовал того же и от самой власти. Более того, он прямо заявил о намерении организовывать и финансировать оппозицию. Кремлю не нужно было объяснять, как с такими деньжищами создают политическую оппозицию. Что-что, а уж это команда знала отлично! Достаточно вспомнить, как за два месяца до выборов эта самая команда «сляпала» будущую «партию власти» – легендарного «Медведя». Так что оставить гордеца без наказания было бы просто опасно – дурной пример заразителен, миллиардеров в стране стало очень много, народ они амбициозный. Потому урок, адресованный бизнес-сообществу, требовался срочный и жестокий, я бы даже сказал, с нарочитыми юридическими огрехами, чтобы каждому было ясно, что никакие деньги, никакие адвокаты и никакие заграничные связи не спасают от царского гнева.

Публикаций по судебному делу ЮКОСа предостаточно, нет надобности их переизлагать. Позволю себе только одно замечание. Интересно, как образовались миллиардные налоговые задолженности? Как могли их годами не замечать налоговые ведомства? Неужели они не проводили обязательных проверок и ревизий, предусмотренных нормативными документами? Оказывается, проводили. Не раз. И результаты проверок приобщены к делу. В этих документах сказано, что налоги уплачены своевременно и в полном объеме. Подлинность заключений о ревизиях сомнений не вызвала. Но и претензий к налоговикам ни у суда, ни у прокуратуры не возникло! Да как же так? Ведь это же налоговая ревизия, а не рецензия на спектакль! Ведь тут не может быть двух мнений – существуют обязательные скрупулезнейшие правила проведения налоговых проверок. Ведь ежели уголовный суд обнаружил злонамеренный налоговый обман, так, значит, налоговая инспекция совершила тягчайшее должностное преступление! Кому же нужен инспектор (а кстати, и соответствующий министр тоже), который сквозь пальцы пропускает налоговые утечки в миллиарды долларов?! Заметьте, здесь опять сквозит та же логика, которая обнаружилась при обсуждении претензий относительно сделок эпохи ранней приватизации. Сегодня вас и ваши поступки оценивают по одним критериям, завтра – по другим. Правила меняются по ходу игры и всегда почему-то одним игроком. Такой игрок никогда не проигрывает. Как говорится, «знать бы прикуп, можно не работать».

Урок бизнесменам удался на славу. Резюмировать его естественно на языке, адекватном ситуации и ее создателям. Это грубоватый, но выразительный язык, объединяющий всех «социально близких» нашей власти. А эта власть по сути дела обратилась через Мещанский суд к адмиралам и капитанам отечественного бизнеса приблизительно с такими словами: «Воруй, сука, да помни, кто тебя крышует!» Адмиралы усвоили. Они понятливые. И еще. Многие не уверены, что после разгрома ЮКОСа его огромные деньги целиком осели в казначейских закромах. Эксперты называют подконтрольные членам властной группировки разные экономические структуры, мимо которых не протекли эти финансовые потоки. Кажется, это только подозрение, но оно правдоподобно – не вполне корректными представляются специалистам пути упомянутых потоков. Как-то странно, например, выглядит то обстоятельство, что наш президент оказался одновременно гарантом конституции и гарантом «Байкалфинансгрупп», заведомо подставного покупателя «Юганскнефтегаза», крупнейшей части ЮКОСа. Эта самая никому не ведомая «Байкалфинансгрупп» возникла ниоткуда, осела в каком-то тверском ресторане и растворилась в тумане, едва только успевши перепродать в рекомендованные ей хорошие руки свою грандиозную покупку. Бог весть, откуда господин президент так хорошо знал эту невидимую финансовую группу?

Последние помехи

Теперь самым важным для власти и для ее доктрины порядка объектом стали общественные организации. Еще во младенчестве советской власти остатки дореволюционных самодеятельных структур или робко возникавшие новые образования были разгромлены как контрреволюционные – думаю, нет надобности пояснять неизбежность этого варварского погрома в нашей истории. На опустевшем месте государство создавало некие муляжи. В конце 80-х – начале 90-х эти советские GONGO без сопротивления и даже без стонов агонии приказали долго жить – практически все и почти синхронно. (GONGO – Governmentally Organized Nongovernmental Organizations – организованные государством негосударственные организации, были в СССР единственной суррогатной, демонстрационной формой раболепных, до предела «опущенных» ячеек, употреблявшихся советской властью в социальной, гуманитарной, т. н. общественно-политической, особенно международной сферах; специально подчеркну, эти характеристики в заметно меньшей мере относятся к другим, тоже, конечно, лжеобщественным, тоже сервильным, подчас до подлости, организациям, временами небесполезно все-таки работавшим в совсем иных сферах, – ну, например, к какому-нибудь Всесоюзному обществу физиологов и т. д. и т. п.) Нужно сказать, правда, что архитекторы перестройки (или, может быть, не до конца обузданное ими политбюро) пытались сопротивляться этому мору, на скорую руку создавая взамен почивших новые, еще более подлые GONGO. Но и они были весьма недолговечны. Совсем скоро исчез создававшийся с большой помпой и при нешуточной охране КГБ «Демократический Союз им. А. Д. Сахарова» (не следует путать с просто Демсоюзом), не намного дольше барахталась якобы правозащитная якобы организация Ф. М. Бурлацкого. От всей затеи раннеперестроечной власти оседлать бурные волны тогдашнего демократического хаоса при помощи таких наивных организационных махинаций осталась одна ЛДПР Жириновского, но это особый случай – «партия», изволите ли видеть. Теперь по крайней мере большинство из многотысячной армии НГО возникли и утвердились самостоятельно, без какого-либо государственного благословения. И уже это беспокоит нашу нынешнюю власть. Но что уж вовсе отвратительно режиму, так это то, что растущие, как грибы, умирающие, сливающиеся, разделяющиеся организации, по-видимому, и сконцентрировали в себе неистраченный заряд общественного демократического энтузиазма начала 90-х годов. А между тем независимость общественных организаций записана в законе. Они сами создаются, сами определяют себе цели и задачи, сферу деятельности, сами выбирают главное направление этой деятельности, могут регистрироваться в качестве юридических лиц, а могут и не регистрироваться. Регистрирующие же органы обязаны осуществлять регистрацию, если заявленное организацией направление деятельности не противоречит закону. Таким образом, власти трудно, если не невозможно, осуществить прямое давление на эти организации, поскольку отсутствуют структуры, обязанные подчиняться руководящему влиянию. Проблемы власти становятся вовсе непростыми, ибо сталинские приемы ей не по плечу, да и Сталину, между прочим, слава Богу, сразу оказались бы не по плечу, очутись он внезапно в современной внешнеполитической ситуации.

Тем временем общественные структуры довольно быстро приобрели некоторый опыт работы, профессионализировались. Существенным условием этой профессионализации стала финансовая поддержка со стороны очень разнообразных и многочисленных зарубежных фондов, как правило, общественных и очень редко – государственных. Собственно, только это грантовое финансирование и было условием профессионализации некоммерческих организаций, поскольку оно давало возможность заинтересованным работникам-энтузиастам заниматься своими исследованиями систематически, как основным видом деятельности. (Я опускаю здесь общеочевидное важнейшее условие – уровень свободы в стране. Попросту некоторое время тому назад не было риска оказаться в тюрьме, до сих пор можно совершенно свободно ездить за границу, еще недавно можно было свободно читать и публиковать, и даже сейчас пока существует такая свобода в Интернете.) Это, естественно, заметно улучшало качество исследований, соответственно повышая уровень требований к этим исследованиям как со стороны грантодателей, так и со стороны общества. Нормальная, в общем, модель общественного развития с нормальной обратной связью. Но это же обстоятельство и создает потенциальную мишень атаки для власти, мишень, легко и естественно извлекаемую из исторических кладовых вместе с коренными понятиями возрождаемой прежней властной доктрины, – такими, как советский коллективизм, советская ксенофобия, опирающаяся на жупел опасности, грозящей государству и народу со стороны внешних и внутренних врагов, и прочими атрибутами «передовой идеологии во вражеском кольце». Однако самой по себе одной этой примитивной пропаганды заведомо недостаточно.

Давить неугодных и учреждать угодных

Не скажу, чтобы продуманная кремлевская стратегия поразила чем-то неожиданным: давить неугодных и учреждать угодных – вот и весь ее незатейливый смысл. И оба эти пункта уже увенчались некоторыми успехами.

Самый удобный и эффективный способ давления на общественные организации – взять под контроль жизненные условия их существования, то есть финансирование.

Принятый 23 декабря 2005 г. федеральный закон, изменивший законы «Об общественных объединениях» и «О некоммерческих организациях», вызвал довольно интенсивную волну протестов со стороны общественности, но, как и следовало ожидать, вошел-таки в строй действующего законодательства. Закон этот прежде всего представляет собой, по-моему, набор технических норм, создающих для государственных органов возможность непрерывной ревизии финансовых и содержательных аспектов деятельности общественных организаций. Я знаю, что закон содержит и иные недемократические нормы, но для меня главное в нем состоит в двух вещах.

Во-первых, это законодательство исходно содержало чудовищную с точки зрения цивилизованного права норму – возможность государственного контроля за соответствием деятельности организации ее уставным целям. На обывательский взгляд эта норма вполне естественна, однако она принципиально противоречит основным понятиям права. Соответствие или несоответствие работы организации ее уставным целям входит в компетенцию и может быть предметом заботы исключительно членов организации. Если организация в самом деле независима, то государство может контролировать лишь соответствие деятельности организации закону и не более того. Всякая озабоченность государства соответствием деятельности организации ее уставу есть не что иное, как отчетливое покушение на независимость организации. Хотя прежде, до 23 декабря 2005 года, такая норма в законе также существовала, применить ее стало теперь гораздо проще, поскольку появилась возможность беспрепятственной и беспрерывной ревизии организации со стороны органов власти.

Во-вторых, ни авторы законопроекта, ни президент страны даже и не думают скрывать основную цель своих юридических новелл. Путин неоднократно заявлял, что он не позволит финансировать из-за рубежа политическую деятельность. То же самое на разные лады повторяют наши законодатели – сенаторы и депутаты нижней палаты. Этот тезис для обывателя, только вчера еще жившего в Советском Союзе, выглядит несомненным. Более того, такое заявление представляется правомерным и даже необходимым для заметной части мировой общественности (что, конечно, может обеспечить серьезную поддержку нашей власти в ее борьбе с независимой общественностью и гражданским обществом). Несмотря на распространенность подобных взглядов, существуют, тем не менее, чрезвычайно важные аспекты внутренней политики, которые мировое сообщество уже давно договорилось не считать исключительно внутренним делом того или иного государства. После подписания Хельсинкских cоглашений на многих саммитах ОБСЕ, а также международных конференциях и межгосударственных симпозиумах было достигнуто общепринятое понимание того, что соблюдение прав личности не есть только лишь внутреннее дело государства. Права личности как центральное ядро современных понятий о праве, так же как и некоторые демократические процедуры в государстве, могут и должны быть предметом озабоченности и внимания всего мирового сообщества в целом. Между прочим, реформированный СССР в сентябре 1991 г. на Конференции ОБСЕ по человеческому измерению в Москве оказался одним из самых энергичных сторонников этой концепции, развивавшейся ранее в Белграде, Мадриде, Вене, а также в дальнейшем и после сентября 1991 г.

В самом деле, эта концепция существенно ограничивает суверенитет. Можно сказать, что в конечном счете она стремится превратить суверенитет в понятие второстепенное, лишить его первого места в международной «таблице приоритетов». По-моему, такой подход к понятию «суверенитет» естествен и неизбежен, ибо он есть главное направление политической эволюции мирового сообщества в XXI веке.

Принимается это утверждение или нет, но существует международная договоренность о том, что основные демократические ценности оказываются за пределами государственного суверенитета, оказываются подвластными международной юрисдикции, превращаются в элемент международных обязательств, а не остаются в сфере внутренней политики. Эта ситуация зафиксирована на международном уровне в виде ряда соглашений. Таким образом, это снижение понятия «суверенитет» в данном случае – договорная норма международного права. Следовательно, по Конституции России она претендует на приоритет перед внутренним законодательством РФ.

Если так, ни внутренний закон, ни президент не правомочны ограничивать соображениями суверенитета политическую деятельность внутри страны в некотором, весьма определенном, аспекте. Этот аспект достаточно важен и достаточно широк – это не только права личности, но и демократические процедуры в стране. И здесь международное вмешательство не только допустимо, оно очень желательно, поскольку это сферы политики, регулируемые международно-правовыми документами. Кстати, Совет Европы, куда входит и Россия, создан с единственной целью – коллективно контролировать развитие демократии в государствах-членах и вмешиваться, когда необходимо. Похоже, что новая редакция закона об общественных организациях и объединениях антиконституционна.

Но если, напротив, было бы сочтено, что упомянутые соглашения, скажем, недостаточно высоки по рангу или просто в силу вящей туманности международного права не годятся для доминирования над внутренним законодательством РФ? Ну что ж, помимо писаного закона есть фундаментальные принципы Права, и апеллировать к принятым универсальным ценностям – значит защищать их. Это и есть в самом общем виде задача правозащитников, не так ли?

Шулерская трехходовка

Теперь об учреждении «угодных» – втором фронте борьбы власти против самостоятельного гражданского общества. Разрозненные «перестроечные» попытки формирования в обществе ячеек «верных друзей власти» имеют свою короткую, не слишком результативную историю. Начало же совсем современных шагов в этом направлении ознаменовал Гражданский форум 2003 года. Задачи власти на нем в грубых чертах были очевидны. Программа-максимум – создание, в прежней терминологии, «приводных ремней», т. е. представительного органа, руководящего (!) гражданским обществом. На самом Гражданском форуме эта идея не просто провалилась, государственные мужи и немногие их помощники из общества были вынуждены ее публично не предъявлять. Это случилось не само собой. Несколько наших товарищей – Рогинский, Аузан (к сожалению, не знаю всех) – достойно и жестко отстояли в оргкомитете позицию: у гражданского общества не бывает начальников, не может быть никаких выборов общего руководства для пчеловодов, благотворителей, правозащитников, охотников и бардов. По-моему, это важный положительный итог мероприятия. Однако, хотя в указанном смысле Гражданский форум пролетел для власти вхолостую, на нем она имела возможность искать в среде общественности конформистов. Несомненно, такие встречи, как ГФ, способствовали власти в разделении общественности на овнов и козлищ.

Дальше были другие попытки, уже гораздо более прагматичные и масштабные. Нет смысла специально останавливаться на таких кремлевских проектах, как «Идущие вместе», «Наши», «Молодая гвардия» и иже с ними. Все это делается простыми и непристойными способами подобно тому, как когда-то создавался прообраз партии власти «Единая Россия», поощряя в обществе, а главное – в подрастающем поколении беспредельный цинизм. Понятно, что на эти коммерчески созданные, попросту купленные объединения невозможно опереться в реальной работе, так же как нельзя и предъявить их никому за границей в качестве «неоспоримого свидетельства демократии».

Главным достижением власти в создании новых GONGO безусловно стала Общественная палата. Собственно, Палата – это попытка материализовать мечту о «приводных ремнях» – нельзя сказать, что тщетная. Сообществу гражданских организаций просто сказали: «Ну, не хотите сами выбирать себе исполком гражданского общества, тем лучше – президент вам его назначит». Назначил. Не называть же, в самом деле, каким-нибудь другим словом эту шулерскую трехходовку – механизм формирования Палаты. Но, между прочим, шулерская комбинация слабой не бывает – шулер с игры живет. Вот почему возможен единственный совет – не садитесь с ним за ломберный столик. Это приличное решение почти состоялось: самые авторитетные правозащитные организации публично бойкотировали Палату. Полагаю, что эта позиция была весьма весомой, близкой к тому, чтобы вообще перечеркнуть мошенничество. Но потом две из них почему-то рекомендовали в Палату Г. М. Резника, не отказавшись, кстати, от бойкота (?). Боюсь, что такая непоследовательность – дурной пример для других. Режим наш охотно развращает (ведь убеждать-то нечем), и в поисках влияния на общество, а пуще в стремлении оградить общество от всех других влияний все больше будет раздавать сомнительных чинов и привилегий. Не нужно искушать других нравственной невзыскательностью, она так легко усваивается. Так или иначе Палата будет использована против независимости общества расчетливо, часто и вероломно.

Каждому – свое стойло

Завершая короткий очерк о начале осады НГО, этих центров кристаллизации еще не состоявшегося гражданского общества, хочу заметить, что модель общества, к которой стремится президентская команда, конечно, идейно чрезвычайно близка к советской модели. Но конкретные реалии этих моделей, по-моему, должны заметно отличаться. В СССР могли существовать лишь те НГО, которые государство само прямо создавало. Теперь, как я думаю, строят модель, в которой наряду с такими GONGO будут допущены и ясно одобренные, так сказать, прирученные властью самодеятельные НГО – уж слишком их много стало, всех упразднить невозможно. Вообще мне кажется, как раз сфера общественных организаций и еще, пожалуй, СМИ окажутся лучшей иллюстрацией энергично внедряемого в жизнь проекта общественного устройства страны, который был импортирован во власть из КГБ. Грубо говоря, в СССР власть могла и хотела присутствовать за каждым кухонным столом и в каждой постели. Нынешняя власть пока не может, да и не хочет этого. Она хочет расставить всех по стойлам – одних потеснее, других попросторней. Границы стойла, конечно, условные, но непонятливым жизнь их покажет – не бином Ньютона. В своем стойле делай, что хочешь; а выходить нельзя. Практикуются переводы из стойла в стойло, это важная форма поощрения и штрафа. Хорошо чувствуешь границу – можешь получить помещение пошире; нарушаешь – ну извини, придется потесниться. Особенно интересны и важны обитатели самых просторных денников – они демонстрируют миру нашу демократию, им и критика позволена, притом не то чтоб исключительно «конструктивная». Позволена и очень даже острая, но только чтобы ясно чувствовал стенку стойла на сегодняшний день. И ведь, главное, обитатель денника вполне может восхищаться (иногда даже искренно) собственной отвагой и осознавать важность своей миссии. Да и строгий учет границы тоже может оказаться признаком мужества, как же – умный, твердый, храбрый человек не лезет на рожон, а упрямо воюет, трезво применяясь к фронтовым условиям. Неприятно увлекательная это игра – развивать детали схемы и находить вокруг наглядные примеры. Оставим ее.

Нельзя сказать, увы, чтобы наши НГО были оставлены вниманием судебной власти. Но троекратного «увы» заслуживает мрачное и уверенное предчувствие – это еще цветочки, ягодки впереди. Упомяну два судебных примера. Выставка «Осторожно, религия!» в Сахаровском центре. Подсудимые Ю. Самодуров и Л. Василовская. Не буду уходить в красочные детали, их много; не буду говорить об экспертных заключениях, образцах злобной безграмотности, положенных в основу доказательств вины; тем более не буду говорить о самой выставке и ее подлинных целях. Но вот самое общее утверждение. Этот позорный «обезьяний процесс» заведомо антиконституционен. Утверждаю – даже если бы выставка являла собой ярчайший пример пропаганды воинствующего атеизма, то и тогда в соответствии с Конституцией РФ она не подлежала бы суду; она не была экспонирована вблизи храма, она не предлагалась вниманию верующих. Никак не предлагалась, не говоря уж о навязчивом, хотя бы о настойчивом предложении. Да вообще, она просто не была атеистической. А кстати, атеизм у нас отнюдь не запрещен, уж это я помню точно, сам писал вторую главу конституции. И чего стоят лжесвидетельства погромщиков, будто они не сговариваясь пришли (с краской и железными прутами, между прочим) на выставку и там случайно встретились, все шестеро! Вот вам суд, принимающий такие свидетельства, вот вам и 10 заповедей в сознании и в жизни шестерых православных христиан!

В некотором смысле процесс Дмитриевского в Нижнем Новгороде как две капли воды похож на самодуровский. Опубликованы два заявления: обращение Закаева к российским избирателям (не голосуйте за Путина) и обращение Масхадова к Европарламенту (подумать только! Благодарит за признание депортации 1944 года геноцидом! А надо было, вероятно, благодарить за депортацию!). Та же ст. 282 УК, тот же уровень экспертизы. Не удержусь: ну вот, например, чеченского, американского и еврейского народов не существует, ну просто нет в природе; а депортации, похоже, тоже не было, но, может, и была, но если и была, то она не преступна, поскольку оправдана политическими обстоятельствами и государственной необходимостью. Те же по сути формулы обвинения – разжигание вражды и ненависти. Кого к кому? Нет ответа. Две молоденькие прокурорши. Одна исподтишка язык адвокатам показывает, а вот вразумительное слово из этих накрашенных ротиков клещами не вытащишь. Ну что бы, например, могло значить «возбуждение расовой ненависти» по отношению к конфликту в Чечне? Там что, монголы с неграми воюют?

Вот два чистейших политических процесса; еще трех случаев не называю лишь потому, что обвиняемые не сидели, будучи под следствием, и наказание тоже обошлось без лишения свободы.

НОВЫЕ ПОЛИТЗЭКИ. КТО ОНИ И ЗАЧЕМ ОНИ ВЛАСТИ

В хронике политического правосудия есть гуманные эпизоды. Я очень коротко приведу их, так сказать, ради симметрии, пусть читатель знает, что и политическое правосудие бывает милосердным. Ну и ради того тоже, чтобы показать степень ангажированности политического суда.

Во всех подробностях известный, имевший большую прессу ростовский процесс. Подсудимый Юрий Буданов. Скорее всего, читатель помнит, что убийца Эльзы Кунгаевой полковник Буданов представал в официальных либо полуофициальных, но очень высоких, высказываниях то как мерзавец, опозоривший армию, то как несчастная жертва болезней, контузий и тяжелых фронтовых обстоятельств. Дело с судом, однако, зашло так далеко, что сочувствие к жертве пришлось целиком сосредоточить в нашей, разумеется, самой гуманной в мире, психиатрии. Но это отдельная песня. Я говорю об этом лишь для того, чтобы напомнить о сложном переплетении в процессе двух очень разных, но равно необходимых тенденций: доказать всему миру неотвратимость кары в РФ, невзирая на чины и заслуги, но при этом не бросить тень на образ защитника демократической конституции. Тут есть что читать и о чем размышлять, я же коротко коснусь двух эпизодов, выпукло характеризующих Высокий Суд.

Совсем слепая Фемида

Как помните, обвинение Буданова в изнасиловании Кунгаевой было категорически отвергнуто; характерные повреждения тела убитой взял на себя мл. сержант А. Егоров, якобы надругавшийся над трупом. Он был осужден и тут же амнистирован. По поводу этой странной, мягко говоря, версии возникает масса недоуменных вопросов, но я не стану их ворошить, ограничусь одним, по-моему, главным – вопросом вопросов. Об оценке доказательств судом. Вот картинка, ни одна ее деталь не была в суде оспорена. КУНГ, такое помещение на колесах, в котором живет и работает командир полка. Полковник выставил караул, отодвинул его на значительное расстояние от КУНГа и распорядился никого к этому КУНГу не подпускать. А в КУНГе под громкую музыку (включил проигрыватель, говорит, чтобы «развеяться») совершенно голый (нет, когда пришли, был он в одних плавках) мужчина допрашивает (а вы что подумали? Ай-яй-яй!) совершенно голую (тут уж вовсе в чем мать родила) женщину. Труп Эльзы Кунгаевой лежал навзничь на топчане. Очевидец один, он же обвиняемый. Он объяснил, что пострадавшая набросилась на него; спасая свою жизнь и будучи в сильном душевном потрясении, он ее и задушил. А почему голые? Да вот в пылу борьбы изорвали и сорвали друг с друга одежду.

Вы, читатель, верите в эту версию? Я – нет. Суд поверил. Вы полагаете, будто в отсутствие свидетелей проверить разные версии грязного убийства невозможно? Как раз не очень трудно, думаю я, если, конечно, следствие и суд добросовестны. Ну вот, например, где же эта сорванная и разорванная одежда? В судебном следствии о ней и не вспомнили. Суд мгновенно и с восторгом вцепился в этого осквернителя трупов Егорова. Дескать, нашелся этот баловник, ну и ладно. А тогда чего там дальше исследовать – в пылу борьбы, так в пылу борьбы. Слов нет, диковатая какая-то версия. Ну да ладно, чай, мы не в Страсбурге, не в Гааге какой-нибудь, всего-то Ростов-папа, прокатит! А ведь одежда-то есть и совсем она не порвана. Как показала экспертиза, одежда Эльзы Кунгаевой разрезана. Вот тебе и в пылу борьбы!

Другой эпизод. В деле фигурирует ст. лейтенант Р. Багреев, тот самый, которого Буданов вместе с нач. штаба И. Федоровым избили, бросили в зиндан, чуть не засыпали негашеной известью… Словом, тут уже широкое поле для правосудия, а о раздумьях над нравственным уровнем доблестной армии я уж и не говорю. Но здесь о другом – за что же на бедного лейтенанта эти напасти? А за то, что замешкался в контрольной учебной артиллерийской стрельбе. Замешкался же потому, что не хотел стрелять по цели разрывными снарядами и менял их на другие, которые не дадут осколков, я уж не помню, как их называют. А все дело-то в том, что учебная цель – жилая чеченская деревня, вот лейтенант и не хотел посечь жителей осколками. И вот суд обсуждает то да се, а о том, что в мишени живут люди – молчок; видимо, не имеет юридического значения. Это впечатляет. В самом деле, совсем слепая Фемида.

Дальше. Очень известное дело капитана Ульмана. Со своим небольшим отрядом он расстрелял в Чечне шестерых мирных жителей, ехавших в машине, а тела пытался сжечь. Его дважды оправдали (между прочим, судом присяжных) на том основании, что он якобы выполнял приказ. Это не доказано, но и не опровергнуто. Приказавшего или приказавших не нашли. Ищут ли? Как говорится, комментарии излишни. Есть, правда, тема присяжных, так сказать «глас народа», но это не сейчас. Или, напротив, всегда и везде? Все же, прежде чем эту тему всерьез поднимать, хорошо было бы узнать, какое же напутствие присяжным произносил судья, как объяснял закон? Говорил ли, например, что преступный приказ не освобождает исполнителя от ответственности? И как были сформулированы вопросы присяжным? И как, кстати, формировалось жюри?

Еще. Как сообщил в ответ на мой запрос (еще депутатский) заместитель генерального прокурора С. Н. Фридинский, 29 августа 2001 г. военнослужащий О. ограбил и изнасиловал жительницу Шали Д. Негодник был примерно наказан – 5 лет лишения свободы условно. Все же правосудие обошлось с этим О. строже, нежели с прапорщиком Ч., получившим за то же самое, но совершенное в Ханкале 10 марта 2001 г., только 4 года – условно же. Впрочем, и за убийство на рынке в Гудермесе 21.08.2000 г. некто П. тоже получил условно, правда, целых 6 лет. А вот 22 декабря 2000 г. в селе Редухой 65-летняя Масани Шахгириева рискнула сказать солдатикам, что водки у нее сейчас нет, – и получила автоматную очередь в ноги. Соседи свезли ее к медикам, а на рядового Ц. за эту грубость суд просто «спустил собак» – он получил 6 месяцев ограничения по военной службе. Это значит, что целые полгода бедный Ц. не мог бы, например, стать ефрейтором. Суд счел, что он неосторожно обращался с оружием, а водка тут ни при чем. Юноша, наверное, просто хотел пошутить со старушкой, нажал курок, а тут эта штука вдруг стала стрелять.

Примеров уже достаточно, но приведу еще один, сейчас поймете почему. Офицеры Галямин, Васильев и Мостовой за превышение должностных полномочий (а Мостовой еще и за мошенничество) приговорены к 1–1,5 гг. лишения свободы условно. Эти судебные санкции связаны с легендарными зачистками Серноводска и Ассиновской в начале июля 2001 г. Тогда властям не удалось избежать огласки, и многочисленные факты массовых задержаний, грабежей, убийств, избиений и пыток, исчезновений людей стали доступны СМИ, были документированы правозащитными организациями. И вот условно наказаны три офицера, которые, как сообщил С. Н. Фридинский на пресс-конференции 28.03.2003 г., «ненадлежащим образом исполняли служебные обязанности». Вот и все. Нет виновных в пытках, грабежах, убийствах. Уголовные дела приостановлены в связи с «неустановлением лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого в совершении преступления». Но и некоторые исчезнувшие тоже не найдены.

Ответ С. Н. Фридинского на мой запрос содержит краткую справку о 51 судебном решении, и те примеры, которые вы прочитали, входят в их число. Это все, что было рассмотрено судами на 25 апреля 2003 г. по уголовным делам служащих федеральных и чеченских республиканских силовых структур. 51 суд на многие сотни жалоб, многие сотни зафиксированных правозащитными миссиями случаев зверского насилия, иные из которых касались нескольких десятков жертв. А в пятидесяти одном суде только 19 подсудимых были приговорены к реальным срокам заключения. Это, так сказать, «снисходительная» функция того же самого «политического правосудия». Его задача – имитировать суд, раздавая разные решения под продиктованный или подчас угаданный политический заказ.

Справка Фридинского и некоторые другие информационные источники подробно рассмотрены в брошюре Правозащитного центра «Мемориал» «Условное правосудие» (составитель О. П. Орлов). Это только одна из очень многих публикаций «Мемориала». И другие организации, работающие в Чечне, публикуют свои отчеты. И некоторые газеты, например «Новая»; и некоторые журналисты, например Анна Политковская. Я не знаю, сообщают ли государственной власти военное командование, следственные органы, прокуратура и суды о безнаказанных убийствах, пытках и грабежах. Но я никогда не поверю, что у нас некому замечать, регистрировать такие публикации и публикаторов и докладывать о них. Какая-нибудь такая контора есть всенепременно, поверьте опыту. Власть пока терпит, но ведь лопнет же когда-нибудь терпение. И на кого прольется тогда ее гнев, ужели на суды? Боюсь, все тот же опыт подсказывает другой ответ.

Послушание можно купить

Каковы социальные последствия управляемого правосудия? У нас теперь принято много говорить о коррупции и энергично с ней бороться. И суды нет-нет да и упоминаются в этой связи. А в приватных собеседованиях очень даже часто, особенно при обсуждении гражданских дел о крупной недвижимости. От некоторых социологов мне приходилось слышать о существовании чуть ли не черного рынка, подпольного «тарифа на услуги» в этой области, так сказать, «цивилистики». А между тем такое коммерческое правосудие чрезвычайно легко используется политически. В самом деле, если меня можно купить, то уж пожелание власти я исполню с особым рвением, ведь для меня это гарантия безопасности и надежда на твердый «левый» заработок. Из развивающихся в России политических тенденций, несмотря на все заклинания, как раз коррупция-то и произрастает. Чиновникам, послушным настолько, что они готовы ради начальственного намека пренебречь законом, вы фактически подсказываете, как им можно подработать. Мы на другом уровне как бы возвращаемся в советскую систему. Тогда, например, за место продавца с нищенской зарплатой давалась солидная взятка в торготделе – за «право воровать». Если на должности продавца каким-то образом оказывался человек, не готовый воровать или пытавшийся не воровать, то на него вешали чужое воровство и в конце концов сажали в тюрьму. От правдолюбца, не включенного в круговую поруку, избавлялись любым способом.

Система, требующая безусловного послушания вопреки писаному праву, вопреки четким инструкциям, провозглашенным правилам игры, автоматически ведет к неустранимой, неискоренимой, непреоборимой коррупции. И наоборот, коррумпированная система всегда оказывается конформистской, всегда ищет себе защиту в политической правоверности и, увы, находит ее в системах, подобных нашей.

Вообще говоря, печальные эти последствия фатально неизбежны, когда господствует марксистская концепция права-инструмента, к которой Россия вернулась без всякой ее модернизации. Напротив, мощная защита от коррупции и злоупотреблений – право, стоящее вне политики, определяющее границы политики, как и любой другой деятельности.

За что сидим?

Кто такие политические заключенные и зачем они власти? Я уверен, что есть всего лишь одно внутренне непротиворечивое определение понятия «политический заключенный» – это человек, в судебном решении по делу которого определяющую или, во всяком случае, весьма важную роль сыграли политические мотивы власти. Попросту говоря, политический заключенный возникает всегда, когда неправосудное судебное решение продиктовано политическим интересом, и только тогда. При этом не важно, руководствовался ли сам подсудимый какими бы то ни было политическими соображениями и какими именно, если руководствовался. Не важно, сколь основательны были политические мотивы любой власти, повлиявшие на судебные решения, и в чем именно состояла неправосудность решения: была ли допущена судом заведомо тенденциозная оценка доказательств или даже приняты сфальсифицированные доказательства; были ли допущены серьезные процессуальные нарушения в судебном процессе или оставлены без внимания процессуальные нарушения во время следствия; была ли применена санкция, заведомо несоразмерная содеянному; имелись ли не принятые во внимание смягчающие обстоятельства, не исследованные должным образом доводы защиты или заключения экспертов, а также иные существенные нарушения судопроизводства или незаконные методы следствия. Все эти нарушения достаточны для признания пострадавшего политическим заключенным, если есть очевидные свидетельства того, что они были вызваны политическими соображениями судебной или иной власти.

В отличие от узника совести политический заключенный вполне может оказаться человеком, действительно совершившим преступление.

Ну, например, не совсем ясно, является ли сам факт службы в немецкой полиции на оккупированных территориях преступлением. Но независимо от этого, наверное, в служебной деятельности немецкого полицая встречались, мягко говоря, не вполне законные эпизоды. Однако судебные дела полицаев, с которыми мне приходилось сидеть, были буквально набиты чудовищным враньем об участии в массовых расстрелах с точным указанием числа жертв и даже списками имен, которые кочевали из приговора в приговор. Эти обвинения сплошь и рядом подкреплялись выбитыми на следствии лжесвидетельствами людей, которым прямо объявляли «цену» показаний – «будешь запираться, под «вышак» пойдешь»! Но ведь именно эти обвинения определяли судебную санкцию, да и само привлечение к суду. Эти, а не реальные грехи в полицейской службе! У многих из нас служба в фашистской полиции не вызывала одобрения, но суд с его примитивной политической пропагандой совершал, несомненно, гораздо более тяжкое преступление. Утверждаю, эти несчастные полицаи – политические заключенные просто потому, что они жертвы подлого политического расчета. То же относится и к другим моим солагерникам, людям иного сорта.

В моей родной пермской зоне № 36 и в других аналогичных зонах мы, особо опасные государственные преступники, сидели за антисоветскую агитацию и пропаганду с целью подорвать или свергнуть советскую власть, за вооруженные попытки ее свержения, за измену Родине посредством шпионажа или бегства за границу с намерением заняться шпионажем потом. Ни одно из подробно известных мне «наших» дел не завершилось правосудным приговором. «Шпионы» (за исключением одного-единственного) никогда не занимались шпионажем; «антигосударственная деятельность» никогда не выходила за рамки конституции СССР, а беглецы за границу искали места под солнцем и даже не помышляли о политической деятельности. Беглецы, конечно, противозаконно нарушали границу, но при чем здесь измена Родине? (А разница, заметьте, немаленькая: 3 года заключения или 15!) Судебные дела практически всех упомянутых категорий были элементами проводившихся в стране политических кампаний и уже поэтому не имели отношения к праву.

Все население политзон брежневской поры состояло из политзаключенных, но их отношения с законом могли складываться по-разному. Пример – те же беглецы. Еще больше таких примеров дает эпоха Большого террора: кого только не было среди многих миллионов сталинских жертв – и политические доносчики, и осведомители КГБ, да и сами палачи. Л. П. Берия, например, типичная жертва политической расправы; ведь не был же он ни японским, ни немецким, ни каким еще шпионом, а ведь это же были главные, по крайней мере, вменения, как нам объясняли в 1953-м. (Что же до организации репрессий, инкриминированных, кажется, все-таки на втором плане, то уж тут вождям лучше было помолчать. Иначе какое ж равенство перед законом?)

Довольно многие, включая иногда авторитетные правозащитные организации, полагают, будто критерием принадлежности к политзаключенным являются политическая деятельность, выраженный политический интерес, высказывания и т. д. самого заключенного. Это все-таки не так. Решающий довод – те же сталинские жертвы. Не было у этих несчастных никакой политической активности, разве что бессмысленное повторение патетических восторгов по поводу того же Сталина. Для того и гребли по лагерям, чтобы, не ровен час, эта активность не пробудилась. И что же, этих шедших на муку, а кто и на смерть по политической разнарядке – их теперь как называть? Придумывать новое имя? Уж если они не пз/к, то кто тогда?

Оговорюсь насчет вооруженного сопротивления власти. Измену Родине в форме вооруженной борьбы с советской властью, помимо тех, кто угодил в немецкую армию, инкриминировали в мое время прибалтийским (большей частью литовским) и западноукраинским партизанам. Слова «измена Родине» звучали издевательством применительно к жителям (и гражданам!) государств, оккупированных Советским Союзом, да еще по тайному соглашению с Гитлером. Эти движения, как правило, привлекали в свое время людей незаурядных, наделенных и честью, и совестью; с уверенностью свидетельствую это, потому что у меня много друзей среди них. Однако здесь есть и трудные проблемы, о которых лучше говорить в специальной подробной публикации.

Политические заключенные – совсем не единственный показатель неблагополучия в судебной системе. Таких показателей много. Бывают жертвы судебной коррупции, жертвы судебной безграмотности, влекущей обилие судебных ошибок, жертвы начальственной мстительности, а бывают жертвы политического заказа – политзаключенные. И они подлежат защите прежде всего просто потому, что они осуждены несправедливо, но не только поэтому. Они подлежат особой защите потому, что политически зависимая судебная система репродуцирует судебный произвол и несвободу. Поэтому наличие в стране политических заключенных и узников совести – грозный признак уже состоявшейся гражданской катастрофы.

Идеология и глупость

Задолго до открытия выставки в Музее Сахарова весьма отчетливо звучало недовольство некоторыми ее персонажами – людьми отнюдь не либерального и демократического строя мыслей, может быть, даже носителями политической идеологии, враждебной демократии. Вряд ли надо вновь доказывать здесь в общем виде, что люди, подвергшиеся заведомо незаконному, политически мотивированному преследованию и неправосудному осуждению, являются политзаключенными, нравится это нам, или нет. Разумеется, мы не разделяем идеологию «Хизб ут-Тахрир-аль-Ислами», так же как идеологию Национал-большевистской партии. Но правозащитникам неприлично не понимать, что политические взгляды не могут служить оправданием репрессий, тем более фабрикации уголовных дел и пыток.

Мы весьма серьезно озабочены наивно-радикальной тоталитарной пропагандой «Хизб ут-Тахрир», но урон, наносимый демократии современным российским «правосудием», многократно опаснее. Например, в одном из случаев человек передал в СМИ и представителям местной и федеральной власти свои обращения в Генпрокуратуру и Верховный суд, в которых просил предоставить ему решение Верховного суда о запрете «Хизб ут-Тахрир». Он провел 2 месяца в СИЗО и был приговорен к 4 годам и 5 месяцам условно за «вовлечение в террористическую деятельность». Известно много случаев, когда мусульманам при задержании подбрасываются взрывчатые вещества и боеприпасы. Известны случаи преследования мусульман, отказавшихся лжесвидетельствовать против обвиняемых или помогавших своим заключенным единоверцам и их семьям.

На самом-то деле современная российская власть, преследующая приверженцев исламской партии «Хизб ут-Тахрир-аль-Ислами» под предлогом «борьбы с международным терроризмом», очень близка к ней по своей идеологии. Разница лишь в том, что полуграмотные ребята стремятся устроить халифат в неопределенно-удаленной перспективе и только тогда хотят навязать нам всем шариатское правосудие и т. п., а власть уже сейчас устраивает систему, очень близкую к подобному халифату, создавая единомыслие и единоначалие.

То же и о Национал-большевистской партии (НБП). Не важно, имеют ли юные нацболы какие-то политические убеждения или вовсе не понимают того, что такое нацизм и что такое большевизм. Важно, что они были подвергнуты суду за мирный, ненасильственный протест, форма которого тянет максимум на легкое административное наказание. А что они там говорят о Сталине, Берии и ГУЛАГе – это дело их глупости. За глупость же в грамотном государстве не сажают. Как говорится, всех дураков сажать – тюрем не хватит! Но и поощрять их не следует – нежелание узнавать и думать заслуживает всяческого порицания.

Враги для отвода глаз

Попробуем теперь посмотреть на предмет статьи с точки зрения власти. Зачем ей политзаключенные? Почему история не знает ни одного тоталитарного государства, которое обходилось бы без умопомрачительного количества врагов; более того, которое не стремилось бы приобрести их, не культивировало бы образ вероломного подстрекателя за рубежом и образы «наймита-предателя», «тщеславного злопыхателя», «корыстолюбивого авантюриста» внутри страны? Думаю, что в какой-то мере причина психологическая, – значит, увы, непреодолимая. Если главный, мощно доминирующий приоритет людей, достигших власти, – ее сохранение и укрепление (а без таких людей тоталитаризм не возникает), то терпимость к фундаментальной критике, к нормальной политической конкуренции, к принципиальному протесту невозможна, она может только имитироваться. А главное, у власти возникает навязчивое стремление уловить и задавить в зародыше самую возможность появления таких опасных тенденций – как говорится, у страха глаза велики. Далее все развивается по классической модели автогенерации: проявление самовластия вызывает недовольство, робкое еще недовольство воспринимается властью (что очень важно – прежде всего ее бдительными и расторопными, подсиживающими друг друга клевретами) как назревающая грозная опасность. Это усиливает недовольство, соответственно многократно растет начальственный нажим, и пошла работать положительная обратная связь. А власти ведь нужен авторитет в стране и за ее пределами. Ну любви не заработаешь, так хоть ее имитацию. И самой нужно выглядеть отечески доброжелательной. Имитаторство становится самым востребованным искусством.

Стратегия укрепления власти диктует многочисленные тактические варианты, в том числе разнообразное использование образа врага. Враги – это способ доходчиво объяснить населению, почему в стране много неудач и проблем (этакий способ «отвода глаз»). Враги помогают объяснить, почему мы должны быть сплоченными, едиными и любить власть – она борется с врагами для нашей пользы. Внутренний враг – это предатель, который помогает врагу внешнему. Определение врага на роль предателя очень заманчиво, потому что предатели вызывают естественное возмущение. Кроме того, если у власти есть возможность объявить рьяного критика внутренним врагом, то его гораздо легче запугать, призвать к порядку и оказать на него общественное давление. Таким образом внутренние враги (а следовательно, и борьба с ними) выполняют дисциплинирующе-воспитательную функцию.

Идеологической поддержкой созданию необходимого образа врага может легко стать представление о том, что кто-то «копает под нашу родину», хочет узнать наши научные разработки, выведать государственные тайны и секреты. Так появляется когорта государственных шпионов в лице российских ученых и исследователей, которые составляют основную часть внутренних врагов в современной России. Более того, мы видим, что из среды научных работников привлекают, как правило, тех, кто вступает в деловые, контрактные взаимоотношения с зарубежными контрагентами. Поскольку последние являются представителями заграницы, а следовательно, и потенциальными внешними врагами, то люди, вступающие в тесные деловые контакты с ними, всегда привлекательны в качестве претендентов на роль врагов внутренних.

Кроме того, в глазах власти подобное деловое взаимодействие с зарубежными партнерами есть, несомненно, «высовывание из стойла», поскольку такой способ заработка не является нормой для большинства российских граждан. Усугубляется ситуация тем, что такое высовывание вовне гораздо труднее контролируется, чем высовывание из стойла внутри страны. Так что по соображениям из серии «чтоб неповадно было» спецслужбы оттачивают свое мастерство в процессе шпиономании, развернувшейся в нашей стране в последние годы. А ведь и стратегия, и тактика подобной работы отнюдь не новы. Напротив, эта «конторская» идея, прекрасно отработанная в структурах КГБ, полностью, даже в деталях, воспроизводится в новых условиях. Так что поиск внутренних врагов, выраженный в шпиономании, является не только весьма удачным приемом, нацеленным на воспитание страха, но и хорошим практикумом для чекистов.

В соответствии с духом и буквой основополагающих международных документов правозащитники предупреждают о действиях государства, посягающих на права и свободы граждан. Мы отвергаем социально опасные идеи лимоновцев или «Хизб ут-Тахрир». Но политическое правосудие нашей страны представляется нам гораздо более опасным. Защищая от него только своих единомышленников, мы оказали бы скверную услугу самой идее независимой судебной власти и открытого гражданского общества.

Автор благодарен Евгении ЛЁЗИНОЙ за помощь в работе над статьей.



Назад к странице Статьи

К разделу "Публикации"

Наша кнопка    Rambler's Top100 Яндекс цитирования