Московская Хельсинкская Группа

«Вторая» война в Чеченской Республике длится уже более четырех лет. И все это время в Чечне происходят военные преступления и преступления против человечества. Эти преступления бесчисленны, и говорить о них можно бесконечно.

В первые месяцы войны это были, прежде всего, массированные и неизбирательные бомбардировки и обстрелы, жертвами которых стали тысячи человек.

Затем в течение нескольких лет проводились «зачистки» — операции силовых структур в населенных пунктах, сопровождавшиеся массовым неизбирательным насилием, «исчезновениями» людей, а подчас и массовыми убийствами.

В последний год «зачистки» практически не проводятся, но «исчезновения» людей и внесудебные казни продолжаются. Людей по ночам задерживают и увозят «вооруженные лица в камуфляжной форме», приезжающие на бронетранспортерах.

Да, есть террористы, и террористы совершают преступления. Так что же — слова властей о «контртеррористической операции» в Чечне соответствуют действительности?
Российские власти постоянно подменяют термины и определения. Чтобы понять происходящее в стране, нужно все время перечитывать Джорджа Оруэлла.

Говорят о «контртеррористической операции» — но в этом случае предполагается высочайшая избирательность действий. Целью такой операции должно быть, прежде всего, спасение жизней людей, а затем — захват или уничтожение террористов. Как показывает практика, иерархия ценностей российских силовых структур существенно иная, они действуют любой ценой — доказательством тому и десятки тысяч убитых в Чечне, и сто тридцать погибших год назад на Дубровке.

Подобная подмена понятий — на каждом шагу.
Говорили о «точечных ударах» — на самом деле были массированные и неизбирательные бомбардировки и обстрелы.

Говорили о «гуманитарных коридорах» — на самом деле это были, скорее, «коридоры смерти», поскольку дороги все время обстреливали и бомбили.

Говорят о борьбе с терроризмом — и тем самым оправдывают применение государственного террора.
Совершенные преступления остаются безнаказанными. Заявления людей не принимают, уголовные дела по принятым заявлениям не расследуют. Только несколько десятков уголовных дел рассмотрено судами, реальное наказание получили единицы виновных. Это «условное правосудие», эта организованная безнаказанность не может не провоцировать новые преступления, насилие над людьми и насилие над правом.

Что с этим делать?

Очевидно — при каждом удобном случае говорить о преступлениях, о безнаказанности. О том, что лидерам демократических государств не пристало водить дружбу с духовными наследниками Молотова и Риббентропа…

* * *
Большой крови всегда сопутствует большая ложь.

Российские средства массовой информации практически не пишут о происходящем в Чечне, — вернее, практически не пишут правду. Информационное пространство заполнено официальной информацией о чем угодно, но не о реальности, о жизни и смерти: об этом — официальная ложь. Есть, впрочем, отдельные журналисты и издания, которые пишут о том, что важно, причем пишут правду, — но эти издания маргинальны. Отсутствует общенациональная дискуссия по этой проблеме, важнейшей для всей России.

Как это произошло? Начиналось с правды — в Дагестане, после вторжения туда отрядов Басаева в августе-сентябре 1999 г., российские военные впервые за десятилетия действовали и воспринимались как освободители. И журналисты, и, наверное, весь народ России желали «хороших новостей» — и они их получили. «Маленькой победоносной войне» сопутствовала эйфория. Но когда война пересекла административную границу Чечни, была установлена, по сути, жесткая цензура. Сначала публичная — «как можно плохо писать о нашей славной армии?»

Потом информацию заменяла откровенная ложь. Так, после обстрела Грозного 21 октября 1999 г. тактическими ракетами с кассетными боеголовками, снаряженными «шариковыми бомбами», когда погибли более ста человек и многие сотни были ранены, прежде всего на городском рынке. Сразу после этого на пресс-конференции в Хельсинки председатель правительства РФ Владимир Путин сказал:

«Могу подтвердить, что действительно имел место какой-то взрыв в Грозном на рынке. Но хочу обратить внимание представителей прессы на то, что имеется в виду не просто рынок в общепринятом смысле этого слова, имеется в виду рынок вооружений — так это место в Грозном называется. Это база оружия, склад оружия. И это место — один из штабов бандформирований. Мы не исключаем, что взрыв, который там произошел, является результатом столкновений между противоборствующими группировками».

Наш нынешний президент до сих пор отличается подобной правдивостью.

Потом пришла цензура полицейская. История журналиста Радио Свобода Андрея Бабицкого, задержанного российскими силовиками, попавшего на «фильтрацию» в Чернокозово. Затем он якобы был передан силам чеченского сопротивления, на самом деле — отряду, подконтрольному ФСБ. Наконец, он сумел освободиться, но снова был арестован по сфальсифицированному обвинению. После этого, разумеется, только самые «непонятливые» журналисты позволяли себе писать правду о происходящем в Чечне.

Но именно с Чечни начался поток «хороших новостей» во всех средствах массовой информации. Были поставлены под контроль или разными способами ликвидированы независимые телевизионные каналы НТВ, ТВ-6, ТВС. Далее везде — приведена зачистка информационного пространства.

Не только по Чечне, но практически по всем жизненно важным для России проблемам отсутствует объективная информация — ее заменяют умолчание, пустословие или официальная ложь. Пишут правду, поднимают существенные проблемы лишь отдельные журналисты и издания — но они, повторяю, маргинальны. Практически по всем существенным проблемам отсутствует общенациональная дискуссия.
Что делать, что необходимо? Солидарность и давление.

Разумеется, во-первых, поддерживать независимые издания, независимых журналистов и неправительственные организации. Эта поддержка, эти контакты, эта солидарность помогут им вырваться из маргинального состояния. Установив связи с европейскими НПО и СМИ, они получат площадку — или хотя бы эрзац — для дискуссии. Через это возможна «попытка к бегству» из маргиналитета и в российском информационном пространстве.

Во-вторых, необходимо давление на Россию, как с конкретным лозунгом: «Прекратите лгать о Чечне!», так и в целом с требованием обеспечить свободу слова.

В-третьих, нашим коллегам-правозащитникам из демократических стран надо давить на своих политиков, контактирующих с политиками российскими: «Если они лгут о Чечне, то почему им можно верить во всем остальном?»

* * *
Через контроль над информационным пространством российская власть получила возможность манипулирования в пространстве политическом. Именно «вторая» чеченская война сделала Путина — никому не известного чиновника — президентом.

Осенью 1999 г. Россия наконец получила руководителя, который — по контрасту с летаргическим Ельциным — хоть как-то реагировал на события, хоть как-то говорил, хоть каким-то образом действовал. Подробности казались несущественными. Путин отвечал народной потребности хоть немного любить власть. Любовь эта оказалась взаимной, но извращенной — с властью всегда так.

Осенью 1999 г., в обстановке «контртеррористической» истерии, после взрывов жилых домов в городах России, оказалось невозможно высказывать какие-либо сомнения. Это позволила себе только одна политическая партия — «Яблоко»; рейтинг ее незамедлительно упал. Поддержка войны приравнивалась к поддержке Путина, и наоборот. В результате пропутинские партии получили в декабре 1999 г. большинство в Государственной Думе — нижней палате парламента, а в марте 2000 г. сам Путин стал президентом.

Однако невозможно выиграть две предвыборные кампании, с разницей в четыре года, под одним и тем же лозунгом «маленькой победоносной войны» — какая же она тогда «маленькая» и почему она в этом случае «победоносная»?

Поэтому в 2003—2004 гг. Чечня фигурирует в ходе предвыборной кампании лишь рядом со словом «урегулирование».

* * *
Это «урегулирование» — еще одно слово из лексикона Оруэлла. Вместо реального политического процесса — его эрзац, муляж, кукольный театр.

Федеральная сторона называла сепаратистов террористами. Тем самым обосновывался отказ от диалога с Асланом Масхадовым, президентом, избрание которого было признано Россией в 1997 г., которого тогда Ельцин принимал в Кремле. Точно так же, если верить российской прокуратуре, преступником был и Ахмед Закаев, стоявший при подписании российско-чеченского договора за спиною у Ельцина, на фоне занавеси с двуглавыми орлами. Впрочем, казус Закаева, слава Богу, рассматривали суды европейские — в Копенгагене и в Лондоне. Но переговоры-то не идут!
Вместо переговоров с лидерами сепаратистов в качестве политического процесса нам представляют «диалог» с собственным ставленником — Ахмадом Кадыровым.

Вместо амнистии рядовым участникам чеченских вооруженных отрядов, противостоящих федеральной стороне, предлагалось пополнить личную гвардию того же самого Кадырова — под его гарантии.
В качестве еще одного доказательства нормализации обстановки в Чечне преподносились итоги прошлогодней переписи населения. Тогда, в октябре, в республике «насчитали» миллион 88 тысяч человек — существенно больше, чем было до «второй» войны. Забавно, что двумя месяцами ранее чиновники оперировали реальной цифрой — 600 тысяч… Не менее забавно, что Государственный комитет России по статистике также не использует результаты переписи — они говорят о 815 тысячах жителей.

Но сотни тысяч «мертвых душ» — мощнейший электоральный ресурс, который власть использовала и в ходе мартовского «референдума» по конституции Чечни, и в ходе октябрьских «выборов президента», и на общефедеральных парламентских выборах в декабре 2003 г.

* * *
Выборы в Чечне — это взгляд в будущее, апофеоз управляемой демократии, той модели, которая активно насаждается во всей России.

В соответствии с международными стандартами, проведение выборов, референдумов, переписи в ходе войны или в условиях чрезвычайного положения невозможно. Но у нас-то войны нет: есть «контртеррористическая операция». А чрезвычайное положение официально не введено, хотя фактически действует. В итоге террор, о котором говорилось выше, стал основным элементом предвыборной кампании.

Результат выборов был запрограммирован, все управлялось из Кремля. Из списка кандидатов заранее были устранены действительные оппоненты, то есть сепаратисты. А уже в ходе «избирательной кампании» из списка были устранены лояльные Кремлю чеченцы, которые могли бы составить действительную конкуренцию Кадырову. Хусейну Джабраилову пригрозили, Асламбека Аслаханова купили должностью, последнего — Малика Сайдуллаева — сняли по суду. «Зачистка» политического поля была проведена, остались статисты.

Одних власть «опускала», других — поднимала. Встреча Кадырова с Путиным, транслировавшаяся всеми российскими каналами, — это ли не незаконная агитация? А другая предвыборная поездка Кадырова — в Соединенные Штаты Америки? (Впрочем, она не закончилась рукопожатием с Бушем — видимо, тот побрезговал…) Стоит ли говорить, что для других кандидатов встречи с президентами были невозможны?

Насколько это отличается от общероссийской ситуации? Шекспир писал: «мир — театр, люди — актеры», но в России это кукольный театр, свободное творчество актера подменено управляемой пляской марионеток.

Оппонентов — партии или отдельных лиц — искусственно устраняют из политического пространства, оставляя клоунов. Террор, впрочем, остается крайней мерой в политическом процессе — хотя аппетит приходит во время еды. Но давление на строптивых актеров — в порядке вещей. И суды в России тоже принимают нужные решения в нужный момент.

И агитация, возможная только для своих. Для «чужого» кандидата — арест агитационных материалов, для «своего» — любая реклама, включая встречу президента со «своим» кандидатом и обсуждение «золотого дождя», который прольется на регион в случае его победы. И предрешенная победа Валентины Матвиенко на губернаторских выборах в Санкт-Петербурге с этой точки зрения фактически не отличается от победы Кадырова в Чечне.

Что с этим делать?

Напоминание — при каждом удобном случае — про этот фарс с кадыровскими выборами в Чечне полезно и Чечне, и России, и Западу.

* * *
Проблемы Чечни на самом деле — спрессованные, концентрированные проблемы России. И теперь накопленный в Чечне отрицательный опыт неумолимо распространяется на всю страну.

Но сегодня эти проблемы становятся еще и проблемами Европы, всего мирового сообщества. Не потому, что существует проблема беженцев из Чечни, — это, скорее, ресурс, каким в пошлом веке были еврейские беженцы, рассеивавшиеся по миру.

Проблема — в российской власти, стиль которой воспринимается властями других стран.

Эту угрозу не следует недооценивать, и противостоять ей стоит здесь и сейчас.

Назад к странице Чечня: политический процесс в Зазеркалье

Назад к странице Сборники

К разделу "Публикации"

Наша кнопка