НОВЫЙ САЙТ МХГ

ПУБЛИКАЦИИ

Доклады

Защита прав человека в условиях глобальной войны с терроризмом: Российская Федерация

Введение


Проблема соотношения защиты государственной безопасности и защиты прав человека стала актуальна для России задолго до 11 сентября 2001 и приобрела серьезные негативные последствия для развития демократии в стране.

Россия встала на путь построения демократического государства, декларирующего уважение к правам и свободам человека в 1991 году. Однако, процесс демократических реформ фактически с самого начала сопровождался применением военной силы для разрешения внутриполитических кризисов.

В 1993 году Президент Ельцин, попытался радикальным образом разрешить свое противостояние с Верховным Советом РФ, где доминировали реакционные консервативные силы, сопротивлявшиеся демократической конституционной реформе. Ельцин издал Указ №1400, который, выходя за рамки действующей Конституции, подразумевал роспуск Верховного Совета и принятие нового Основного Закона РФ. Двухнедельное «психологическое противостояние» закончилось вооруженным столкновением. Против десятков сторонников Верховного Совета, вооруженных стрелковым оружием, захвативших несколько правительственных, зданий и попытавшихся взять под свой контроль телецентр, были брошены армейские части. Штурм Верховного Совета сопровождался обстрелом здания из танковых орудий, а задержание сторонников Верховного Совета, как вооруженных, так и нет, -- массовыми избиениями и жестоким унизительным обращением. В ходе вооруженного столкновения были значительные жертвы среди мирного населения. Число всех жертв конфликта, включая мирных жителей, неочевидно, так как в отношении обстоятельств штурма не было проведено полноценного, независимого расследования.

В 1993 году применение насилия оправдывалось защитой интересов демократии, прав и свобод человека. В результате Россия получила самую либеральную за свою историю Конституцию, которая с точки зрения уважения к международному праву в области прав человека считается одной из наиболее прогрессивных в Европе. Но опыт применения вооруженных сил для разрешения внутреннего политического противостояния оказался миной замедленного действия. Через год с небольшим под лозунгом «наведения конституционного порядка» началась война против самопровозглашенной Чеченской Республики Ичкерия, которая сопровождалась разгулом насилия, массовыми жертвами среди мирного населения, неизбирательными бомбардировками и артобстрелами.

Правозащитники, пытавшиеся привлечь внимание общественности в России и за рубежом к происходящему в Чечне обвинялись в отсутствии патриотизма, предательстве национальных интересов, клевете на армию и пособничестве сепаратистам. Так фактически было положено начало ухудшению отношений между правозащитниками и государством в пост-советской России. Бывшие диссиденты-правозащитники, которые в начали 1990-х имели значительный моральный авторитет во властных кругах, и чью моральные ценности поднимались на шит власть предержащими, постепенно вытеснялись в маргинальное поле и потеряли с властями общий язык.

Тем не менее, в ходе первого крупного террористического акта, с которым столкнулось российское общество – захвата заложников в Буденовске (Ставропольский край) отрядом Шамиля Басаева в 1996 году -- усилия правозащитников по предотвращению кровопролития все же возымели успех. После того, как попытка штурма привела к гибели нескольких десятков мирных граждан, верховная власть отказалась от силового варианта и в конечном итоге разрешила кризис путем переговоров, тем самым сохранив жизнь большинству заложников.

В то же время, с середины 1990-х годов в деятельности государственных органов стал очевиден крен в сторону приоритета государственной безопасности. Спецслужбами инициировались шпионские дела. Государственная Дума приняла репрессивный закон о свободе совести, целесообразность которого объяснялась в том числе интересами национальной безопасности. При этом в ряде шпионских дел в качестве шпионажа пытались представить защиту прав граждан на достойную экологическую среду (Никитин, Пасько, Сойфер). А после принятия закона о свободе совести началась волна борьбы с так называемыми нетрадиционными религиями.

Принятая в 2000 г. новая Концепция национальной безопасности России возводит проблему контроля за религиозной жизнью в ранг государственной задачи, которая в сфере «формирования политики в области духовного и нравственного воспитания <…> также включает в себя противодействие негативному влиянию иностранных организаций и миссионеров», а также «противодействие <…> культурно-религиозной экспансии на территорию России со стороны других государств». Правозащитники же, которые защищали преследовавшиеся религиозные организации (Свидетели Иеговы и др.) немедленно обвинялись в пособничестве «тоталитарным сектам».

После того, как осенью 1999 года в Москве и Волгодонске произошли беспрецедентные для России как по масштабности, так и по числу жертв террористические акты, а вооруженные формирования Ш. Басаева вторглись на территорию республики Дагестан, тема борьбы с терроризмом вышла на первый план и стала использоваться для оправдания усиления исполнительной власти и, в первую очередь, силовых структур в ущерб демократии и гражданским свободам.

Каждый теракт сопровождался массовыми полицейскими операциями, фактически направленными против проживающих в крупных городах этнических чеченцев, а также кавказцев в целом. Операции включали в себя формально немотивированные проверки документов (в действительности, на основе фенотипа гражданина), несанкционированные обыски, незаконные задержания, фальсификации уголовных дел, пытки, жестокое и унижающее человеческое достоинство обращение.

Вторая чеченская война была начата сразу после вторжения Басаева в Дагестан (во взрывах в Москве и в Волгодонске были, естественно, также обвинены чеченцы) как антитеррористическая операция и в этом качестве продолжается и по сей день. Парламентская компания партии власти, «Единства», в конце 1999 года и президентская кампания В. Путина в 2000 году прошли на волне «маленькой победоносной войны» и демонстрации решимости победить терроризм.

Масштабное применение вооруженных сил в Чечне до сих пор не получило должного правового оформления ни с точки зрения национального, ни с точки зрения международного права (Россия не признает чеченскую проблему «внутренним вооруженным конфликтом» и, соответственно, не выполнила необходимую процедуру отступлений от своих международных обязательств по МПГПП, ЕКПЧ и т.д.). Власти настаивают, что операция в Чечне укладывается в рамки Закона «О борьбе с терроризмом». Сам по себе этот закон подвергался критике Совета Европы как создающий благоприятную почву для нарушений прав человека, в частности, в силу неопределенности формулировки, допускающей использование вооруженных сил. Но мы видим основную проблему не в букве закона, а в его неправомерном применении.

Закон «О борьбе с терроризмом» был исходно предназначен для регулирования локального и кратковременного применения силы там, где требуется немедленная реакция и нет времени для санкции парламента. Однако режим контртеррористической операции был использован в августе 1999 г., чтобы задействовать вооруженные силы, не вводя режим чрезвычайного или военного положения, что потребовало бы санкции парламента. В случае Чечни Закон "О борьбе с терроризмом" применяется уже несколько лет на территории площадью во многие тысячи квадратных километров.
Уже в первую чеченскую войну власти, и в первую очередь военные, противодействовали деятельности правозащитников и журналистов по освещению событий в республике. Однако действия властей после сентября 1999 года могут интерпретироваться только как попытка установить тотальную информационную блокаду.

Условия работы правозащитников и журналистов во вторую чеченскую войну радикально ухудшились; фактор риска значительно вырос.

Особенно показательны судьбы правозащитника Виктора Попкова и журналиста Андрея Бабицкого.
Виктор Попков стал известен в первую войну тем, что спас многих российских военнопленных и мирных чеченских жителей, женщин и детей. Попков умел договариваться и с российскими военнослужащими и с чеченскими командирами, многократно привозил в республику гуманитарную помощь.

Во вторую чеченскую войну Виктор Попков в своей работе сталкивался с сильным противодействием федералов, неоднократно задерживался.

В апреле 2001 года правозащитник находился в Чечне с гуманитарной миссией и занимался доставкой медикаментов в горные селения. 18 апреля 2001 года на выезде из села Алхан-Кала Урус-Мартановского района Попкова и чеченского врача Розу Музарову остановила белая "шестерка". Вышедший оттуда человек фактически в упор расстрелял врача и правозащитника. Виктор Попков и Роза Музарова получили тяжелые множественные ранения, и их водитель был ранен в голову. Их еще час продержали на блок-посту российские военнослужащие, проверяя документы и досматривая автомобиль. 2 июня Попков скончался в военном госпитале в Красногорске от полученных ранений. Журналист Радио «Свобода» Андрей Бабицкий, один из немногих корреспондентов, работавших во вторую чеченскую войну среди вооруженных формирований сепаратистов (заметим, в первую войну это было распространенной практикой среди российских и иностранных журналистов) 19 января 2000 года был задержан представителями федеральных сил по подозрению к причастности к деятельности боевиков, содержался в фильтрационном лагере Чернокозово и был якобы обменян на нескольких российских военнопленных. Но силы чеченского сопротивления, которым передали Бабицкого, в реальности были отрядом, подконтрольным ФСБ. После того, как Бабицкий сумел освободиться, его арестовали по сфальсифицированному обвинению и судили за использование подложных документов (что само по себе указывает на то, что не было никаких доказательств в отношении его пресловутого коллаборационизма с боевиками). В октябре 2000 года суд признал Бабицкого виновным и приговорил к уплате штрафа. Далее Бабицкий попал под амнистию. Но естественно, что его история оказала критическое влияние на российских и зарубежных журналистов – после этого случая независимая разносторонняя информация по Чечне почти исчезла из прессы.

Таким образом, совершенно очевидно, что к 11 сентября 2001 в России была своя значительная практика оправдания защитой интересов национальной безопасности массовых нарушений прав человека и препятствования работе правозащитников и журналистов, в том числе и под тем предлогом, что они прямо или косвенно содействуют террористам и иным силам, нацеленным на разрушение российской государственности.

При этом российские власти в полной мере использовали фактор 11 сентября для продвижения своего имиджа на Западе. События вокруг 11 сентября в определенном смысле легитимировали антитеррористическую кампанию российского государства, введя ее в международный контекст, точнее в контекст борьбы с международным терроризмом.

Президент Путин был среди первых, кто выразил соболезнования Президенту Бушу, и Россия сразу же активно включилась в так называемую анти-террористическую коалицию.

Желанный результат был достигнут очень быстро. В международном сообществе внимание к нарушению прав человека в Чечне заметно снизилось после 11 сентября. Уже весной 2002 г. Комиссия по правам человека ООН не приняла резолюции по России/Чечне (в отличие от 2000 и 2001 гг.), и соответственно проблема чеченского конфликта ушла с повестки дня этого крупнейшего международного форума по правам человека. США и ряд государств Европейского Союза стали в значительной степени закрывать глаза на политику России в Чеченской Республике, которая представлялась как часть общей борьбы с международным терроризмом.

Одновременно внутри страны, в первую очередь с помощью управляемых СМИ (а к 2002 году все федеральные телеканалы уже находились под контролем государственной власти), идея о том, что война в Чечне есть часть борьбы мирового сообщества с международным терроризмом, и Чечня – один из важнейших фронтов этой борьбы. Участие иностранных граждан в чеченских вооруженных формированиях всячески педалировалось и непропорционально выпячивалось.

Фактически, российские власти успешно использовали тематику международного терроризма для нивелирования собственного измерения чеченского конфликта, проблемы сепаратизма и необходимости искать для Чечни отдельного решения. Все усилия правозащитников по актуализации темы прав человека и неоправданности жертв, в частности среди мирного населения, остаются тщетными.

***


При этом существенных изменений в законодательстве и даже правоприменительной практике после сентября 2001 года в России не произошло.

Единственной значимой законодательной инновацией с точки зрения ограничения прав человека в эпоху борьбы с терроризмом стал Закон «О противодействии экстремистской деятельности», в котором определение экстремизма включает в себя «осуществление террористической деятельности».

Идея о необходимости специального антиэкстремистского законодательства распространилась в России во второй половине 1990-х гг. Однако отсутствие минимального политического согласия по вопросу о том, какая деятельность должна преследоваться и каким образом, не позволяло принять такой правовой акт. С формированием в конце 1999 года про-путинского большинства в Государственной Думе проблема политического согласования отпала. На фоне жалоб правоохранительных органов на невозможность эффективно бороться с экстремистскими группировками без соответствующей законодательной базы и активизации движения скинхедов антиэкстремистский закон был предложен Президентом и принят Парламентом. Составители закона, видимо, исходили из необходимости дать правоохранительным органам максимально широкие возможности, хотя совершенно очевидно, что и существовавшие на тот момент правовые механизмы не использовались, причем даже в самых очевидных случаях.

Закон «О противодействии экстремистской деятельности» отличается двумя основными недостатками: поистине безразмерным определением самой экстремистской деятельности и сверхжестким механизмом репрессий (внесудебное приостановление деятельности организации и т.д.). В результате существовавшая проблема неясности антирасистских правовых норм с принятием закона только усугубилась, и поэтому закон не способен реально расширить возможности противодействия расистской активности. При этом закон со всей очевидностью открывает широкие возможности для преследования нерасистских общественных организаций, религиозных объединений, СМИ и даже коммерческих структур. Важно, что Закон «О противодействии экстремистской деятельности» и последующие связанные с его принятием изменения в Федеральном законе «Об общественных объединениях» дают государству избыточные полномочия в ограничении свободы ассоциации путем предоставления органам власти права на внесудебное приостановление деятельности НПО, которое, например, подозревается в «планировании, подготовке или выполнении действий, подрывающих безопасность Российской Федерации», как указано в чрезмерно широком определении экстремистской деятельности в статье 1 Закона.

Одной из российских экспертных НПО, Информационно-аналитическим центром «СОВА», было проведено исследование применения этого закона с лета 2002 года и по сегодняшний день. Это исследование убедительно демонстрирует, что главной целью властей при принятии этого закона было не противодействие экстремистским группам, а именно создание эффективного репрессивного механизма для избирательного использования. В общем и в целом, закон применяется крайне редко и непоследовательно. При этом существует ряд примеров, когда его использовали против правозащитных организаций.

Буквально накануне принятия Закона «О противодействии экстремистской деятельности» две новороссийские организации – Новороссийский комитет по правам человека и Новороссийский городской общественный фонд «Школа мира» - принимали участие в информационном освещении голодовки месхетинских турок в селе Киевское Краснодарского края, начавшейся 22 июня 2002 г. 25 июня представители Комитета и Фонда получили приглашение от начальника отдела по межнациональным отношениям администрации Краснодарского края прибыть в Краснодар для встречи по поводу голодовки. На встрече они были проинформированы о том, что как только будет принят новый Федеральный закон «О противодействии экстремистской деятельности», он будет использован против тех, кто не согласен с политикой губернатора Краснодарского края А.Ткачева. Следует отметить, что на сегодняшний день деятельность организации «Школа Мира» приостановлена. Правда без использования антиэкстремистского законодательства, а под формальным предлогом. Но сам факт угрозы НПО применением по отношению к ним Закона «О противодействии экстремистской деятельности» очень показателен.

Другую известную правозащитную организацию в Краснодарском крае, Краснодарский правозащитный центр, власти преследовали на протяжении нескольких лет. Они уже готовились добиваться приостановления деятельности Центра по суду, но тут как раз вышел Закон, и краевое управление юстиции само приостановило деятельность Центра на полгода, обвинив его в создании угрозы безопасности страны . Сделано это было в соответствии со ст.10 Закона и обновленной ст.42 Закона «Об общественных объединениях».

В данном случае очевидно, что краснодарские власти собирались злоупотребить и ранее существовавшим законодательством, но для этого им требовалось все-таки добиться судебного решения и отстоять его в неизбежных апелляциях. Теперь же они без малейших сложностей приостановили на целых полгода деятельность организации, очевидно далекой от всякого экстремизма. После такого события, естественно, возникли опасения, не будет ли тиражироваться краснодарский опыт.

Наконец, следует отметить, что Закон «О противодействии экстремистской деятельности» жестко критиковался и Комитетом по правам человека ООН и Комитетом по ликвидации расовой дискриминации ООН именно в силу расплывчатости определений, создающей возможности для избирательного применения.

***


Говоря об ужесточении существующего законодательства после сентября 2001 года в свете борьбы с терроризма, нельзя не отметить два крайне угрожающих законопроекта, которые хотя до сих не приняты, но находятся на рассмотрении Парламента.

После кризиса с заложниками в Театральном центре на Дубровке в г. Москве в октябре 2002 г. с критикой СМИ выступил Президент РФ В. Путин. На встрече с представителями прессы он обвинил некоторые СМИ в «сознательном игнорировании договоренностей с Минпечати и предписаний руководителей оперативного штаба, который действовал в строгом соответствии с законом о борьбе с терроризмом». Сразу после теракта проправительственные силы в Государственной Думе РФ выступили с законодательной инициативой о внесении в законы о борьбе с терроризмом и о СМИ поправок, направленных на ограничение свободы слова в ситуациях антитеррористических операций. В частности, в Законе о борьбе с терроризмом предлагалось расширить запрещение пропаганды или оправдания терроризма или экстремизма в СМИ и других источниках информации до запрета на информацию, «служащую пропаганде или оправданию экстремистской деятельности, в том числе содержащую высказывания лиц, направленные на воспрепятствование проведению контртеррористической операции, пропаганду и (или) оправдание сопротивления проведению контртеррористической операции». Действие такой поправки шире, чем кажется на первый взгляд – необходимо помнить, что война в Чечне формально является антитеррористической операцией, осуществляющейся на базе закона о борьбе с терроризмом, и если бы такая поправка вошла в силу, то любые попытки организовать полноценную общественную дискуссию в СМИ по проблеме Чечни стали бы попросту незаконными. Поправки с рекордной скоростью были утверждены Государственной Думой и Советом Федерации. Однако, видимо, осознав, что подобное законодательство будет слишком одиозным, власти откликнулись на призыв группы руководителей основных СМИ (в том числе ряда государственных), и Президент РФ отклонил представленный законопроект. Впрочем, поправки не исчезли, а отправлены в Парламентскую согласительную комиссию и до сих пор продолжают висеть дамокловым мечом над СМИ.

Другой законопроект -- Проект Федерального закона № 371610-3 "о внесении изменений и дополнений в Уголовно-процессуальный Кодекс Российской Федерации" – прямо направлен на расширение полномочий правоохранительных органов в борьбе с терроризмом.

Законопроект вносит поправки в Уголовно-процессуальный кодекс РФ, изменяющие срок предъявления обвинения подозреваемому в совершении преступления террористического характера. По мнению разработчиков законопроекта, действующий в настоящее время при расследовании преступлений террористической направленности 10-дневный срок предъявления обвинения подозреваемому, установленный статьей 100 УПК РФ, не всегда достаточен. В проекте закона предлагается увеличить срок предъявления обвинения подозреваемому с 10 до 30 суток. Также законопроектом предлагается распространить основания для избрания меры пресечения, установленные статьей 97 УПК РФ, не только на обвиняемого, но и на подозреваемого.

***


Как уже было сказано выше основной группой, страдающей от борьбы с терроризмом, являются чеченцы и вообще кавказцы. После теракта на Дубровке в Москве в октябре 2002 года правоохранительные органы, неспособные предотвратить крупномасштабный террористический акт в центре столицы, во время кризиса и, в особенности, в первые недели после штурма активно доказывали свою состоятельность уже привычным способом. Так же, как и после взрывов жилых домов в Москве осенью 1999 г., по столице прошла волна «проверок» среди московских кавказцев. Кроме традиционной проверки документов на улицах города, сотрудники милиции ходили по квартирам, производили обыски и задержания. Естественно, что жертвами таких практик становились в первую очередь чеченцы. Только в приемную правозащитной организации «Гражданское содействие» поступило около 40 жалоб на произвол милиции. По словам руководителя организации Светланы Ганнушкиной, зафиксированы шесть случаев возбуждения сфальсифицированных уголовных дел, связанных, как правило, с наркотиками. Кроме того, имеются факты увольнения с работы, а также удаление из школы чеченских детей.

Один из наиболее возмутительных случаев – арест Яхи Несерхаевой, московской чеченки, которая оказалась в заложниках в Театральном центре, не открыв террористам своего этнического происхождения из солидарности с русской подругой, с которой они вместе пришли на спектакль. Прямо из больницы, куда она была доставлена после штурма, Яху перевели на двое суток в тюремную больницу № 20, а оттуда – в следственный изолятор. У Яхи Несерхаевой сразу взяли отпечатки пальцев. Позднее ее сфотографировали и записали образец голоса. Яху продержали в заключении десять дней (максимальный срок задержания без предъявления обвинений), при этом ее ни разу не допрашивали и, в конце концов, отпустили, так и не предъявив обвинения. Есть основания полагать, что Яху Несерхаеву выпустили на свободу благодаря активному включению в дело ряда правозащитных организаций и квалифицированных адвокатов.

Необходимо также упомянуть произвольное задержание Алихана Гелагоева, имевшее место 25 октября, то есть еще до штурма Театрального центра. По его свидетельству, уже в машине сотрудники милиции надели ему на голову мешок и зверски избили. При этом кричали: «Вы нас ненавидите, а мы вас ненавидим! Мы будем вас уничтожать!» В ГУВД г. Москвы Гелагоева много часов пытались вынудить подписать заранее составленный текст признания в том, что он являлся «идейным организатором теракта». Не добившись успеха, стражи порядка отпустили Гелагоева, но лишь после того, как он подписал бумагу о том, что добровольно явился в ГУВД г. Москвы и к сотрудникам претензий не имеет.

По данным ВЦИОМ, 30% россиян считает «выдворение всех чеченцев из Москвы и других регионов России» наиболее эффективной мерой для обеспечения «безопасности граждан» (12). С точки зрения российских правозащитных организаций, власти не предпринимают должных мер для обеспечения безопасности этнических групп. Российский и международный опыты показывают, что после масштабного теракта неизбежен всплеск межэтнической напряженности. Для предотвращения возможных эксцессов нескольких публичных заявлений общего характера явно недостаточно. Тем более, что такие заявления нередко страдают двусмысленностью. Так мэр г. Москвы Ю. Лужков заявил: «Мы в Москве никаких привилегий никому из национальностей не даем. Вместе с тем негативного отношения к кавказцам допущено не будет».

***


Таким образом, с середины 1990-х годов российские власти как в своей практике, так и в своей риторике все дальше уходят от приоритета прав человека, заложенного в Конституции РФ и международных обязательств России, в пользу защиты национальной безопасности, территориальной целостности и других государственных интересов. В этой ситуации работать правозащитникам становится все сложнее. Причем для российских правозащитников основными вехами данного негативного процесса стали две чеченские войны, а 11 сентября 2001 имело отрицательные последствия в основном в силу того, что международное сообщество стало закрывать глаза на нарушения прав человека в России, поскольку Россия является важным стратегическим партнером по борьбе с терроризмом. Фактически, в результате событий 11 сентября и их последствий, российские правозащитники потеряли ту поддержку демократических западных государств, которой они пользовались еще со времен советского диссидентства. Это представляется особенно опасным в свете того, что сегодня Россия последовательно трансформируется в авторитарное государства, разрушены или последовательно разрушаются такие ключевые институты демократического общества как независимые СМИ, свободные выборы, независимый бизнес, независимость властей законодательной и судебной от власти исполнительной. И единственная надежда российских правозащитников – именно на влияние международного сообщества на режим Президента Путина, становление которого, кстати, имело место в 1999-2000 годах, то есть под знаменем борьбы с терроризмом.

Назад к странице Доклады

К разделу "Публикации"

Наша кнопка    Rambler's Top100 Яндекс цитирования